«Сидеть не страшно. Страшно, когда ты выходишь с этой статьёй»

Когда работник склада в Твери Алексей Сухобоков осенью 2022 года обсуждал с коллегой-водителем взрыв на Крымском мосту, он и не думал, что этот мелкий бытовой разговор придётся вспомнить ещё не раз. Даже когда против него возбудили уголовное дело об «оправдании терроризма», Алексей до последнего был уверен, что его отпустят, ведь «не могут же посадить в тюрьму за мнение». От приговора — 2,5 года колонии — он был в шоке. Но когда после отсидки вышел на свободу, оказалось, что тюрьма — это не самое страшное. Журналист «Новой вкладки» Олег Дмитриев встретился с Алексеем Сухобоковым спустя год после его освобождения и узнал, почему сидеть ему было проще, чем жить на воле с клеймом террориста.

«Остался только этот дом»

— Куда поедем? — спрашивает Алексей, встречая меня у железнодорожного вокзала в Твери на чёрной «Ладе-2114». И тут же предупреждает: — Только мне в кафе нельзя по правилам надзора.

Сухобокову 40. У него борода и татуировка собаки на шее. Одет в спортивный костюм. 

Подгнившие полы в машине «подпрыгивают» над лежачими полицейскими, когда по ухабистой дороге мы подъезжаем к селу Васильевское в 17 километрах от Твери. За парой поворотов от белого храма — двухэтажный дом, таких кирпичных тут всего два. Огромный участок окружён покосившимся деревянным забором — одним на двоих с соседом, теплица разрушена, грядки засохли. Раньше здесь был огород, но после ареста Алексея участок пришёл в запустение. 

Во дворе бегают три курицы и индюк. Несушки уже почти не дают яиц и живут у Алексея как домашние питомцы. Пускать их на мясо он не хочет и даже играет с ними: убегает и позволяет его догонять. 

Спрашиваю, не веган ли он, вспомнив, что в 2024 году в Южной Корее местные русскоязычные сообщества феминисток и веганов организовали вечер писем политзаключённым и среди прочих собирались написать Сухобокову. 

— Ни фига себе! Я об этом даже не слышал. Но нет, я не веган,— удивляется он, услышав о письмах. В колонию их ему не передавали. 

О феминистках Алексей ничего не знает: «Это которые против мужиков?» Приходится объяснять. Ему нравится стремление женщин бороться за свои права и безопасность. 

Дом в Васильевском появился у семьи в 2009 году благодаря второму отчиму Алексея. Сейчас Сухобоков живёт здесь с матерью.

— Всё разрушилось, остался только этот дом, — констатирует он, прислонившись к двери во двор. 

Правозащитная организация «Мемориал» признала Сухобокова политическим заключённым, а для государства он теперь — угроза национальной безопасности, которой нельзя ходить в кафе. Так Алексей Сухобоков живёт с весны 2025 года — с тех пор как вышел из колонии, куда его отправили за «оправдание терроризма» из-за доноса коллеги.

«Коллеги знали, что за мной придут»

До приговора Алексей работал в Твери кладовщиком в компании «Престиж», которая занимается поставкой замороженных продуктов в супермаркеты. Эту работу он вспоминает как не слишком прибыльную, но стабильную: на жизнь хватало. Правда, с коллегами не заладилось сразу. По словам Алексея, он не давал им «перехватить» что-нибудь со склада, а раньше все туда заходили свободно: 

— Привыкли, что можно подрезать пельменей на ужин или летом в жару прийти и взять мороженое, например. Я это вижу и говорю: «На хрена ты эту коробку открываешь? Сейчас мы отправим её, там товара не досчитаются, и я попаду [на штраф], — рассказывает Алексей. — Они мне отвечали, что всегда так делали, а я сказал, что больше они так делать не будут. На этой почве начался конфликт. 

Когда коллеги потом дали против него показания в суде, он подумал, что это было во многом из-за его противостояния их набегам на склад. Позже эти догадки в разговоре с ним подтвердил и бывший начальник. 

На просторной кухне Алексея, где мы беседуем, очень светло. Сухобоков наливает кофе в старые аккуратные кружки. Когда у него звонит телефон и он берёт его, чтобы ответить, я замечаю наклейку с эмблемой ЧВК «Вагнер». 

— А, это? — указывает Алексей на наклейку, заметив моё удивление. — Это я свой телефон разбил, и мне знакомый дал попользоваться на несколько дней, пока не пришёл новый. 

На складе у Алексея был «лучший друг» — так он его тогда называл — Денис, который работал водителем и был чуть старше по возрасту. Когда началась война в Украине, Денис говорил, что по телевизору показывают фейки и что никакой войны нет. По словам Алексея, коллега буквально провоцировал его на эти разговоры: 

— Есть люди, которые находят твоё слабое место, и они прямо будут бить, бить, бить. Видят, что ты реакцию даёшь. По-умному, надо было молчать, но на тот момент я не думал, что за моё мнение меня могут посадить в тюрьму.

Во время одной из таких бесед Алексей одобрительно высказался о взрыве на Крымском мосту, который случился 8 октября 2022 года. Они с Денисом тогда сидели в общей комнате для персонала, где всегда работал телевизор. По словам Сухобокова, он не призывал никого убивать, но не отрицает, что такой разговор был: «Я за него уже отсидел». 

О бывшем коллеге Алексей отзывается как о пугливом человеке. 

— Он исказил то, что я сказал. Наверное, изменил немного, чтобы звучало так, как хотели следователи. Может, он со своим постоянным «фейк, фейк, фейк» испугался, что я могу на него донести, и побежал меня опередить, — гадает Алексей о мотивах Дениса. Его до сих пор удивляет поступок коллеги.

Сухобоков не знает, когда тот обратился в полицию и что именно там сказал. По словам Алексея, никто из коллег не сказал ему о заведённом уголовном деле, хотя следователи, как потом выяснилось, уже начали вызывать их на опросы. Сотрудники, с которыми Алексей пререкался из-за краж со склада, стали главными свидетелями обвинения.

— Они уже знали, что за мной придут, но вели себя, как обычно. Это был четверг, 12 октября 2022 года, — вспоминает Алексей день, когда приехали силовики. — Помню, 11 часов, мы как раз грузили [машину] этого Дениса на Андреаполь.

Когда Сухобоков зашёл в морозильную камеру за товаром, за ним ворвались люди в масках — вооружённый спецбатальон ФСБ. Его бросили на пол и устроили обыск на рабочем месте. 

— На тот момент я думал, что у нас есть свобода слова какая-то. Я не слишком разбирался в политике, не углублялся… Я был в шоке, когда меня приехала задерживать ФСБ, — делится Алексей. 

Как позже расскажет журналистам его мать Жанна, ей никто не верил, когда она объясняла, за что арестовали сына: отвечали «этого не может быть, наверное, он военкомат поджёг, ну не могут у нас за такое посадить».

Семья

В жизни семьи уже были и аресты, и приговоры, но за что сидели два её мужа, Жанна понимала, а за что отправили в колонию сына — нет.

Когда Алексею был год, его родители развелись. Своего отца в последний раз он видел в детстве: тот не работал и в 90-е промышлял разным криминалом. Однажды он принёс пятилетнему Алёше коробку шоколадок «Сникерс», а его матери — сервиз и разные бытовые мелочи. Через пару дней за всем этим скарбом пришла милиция: оказалось, отец обворовал чью-то квартиру. Его отправили в колонию, а мать чуть не посадили за хранение краденого. 

Потом в жизни Алексея появился отчим. Он тоже оказался вором и в 90-е попал в колонию. Чтобы хватило денег на адвоката, мать Алексея продала квартиру. Взять их где-то ещё было негде: чтобы прокормить себя и сына, она подрабатывала то продавщицей, то где-то ещё. Впопыхах Жанна забыла в квартире паспорт и другие документы, а новые жильцы их выкинули, и потом ей больше десяти лет пришлось доказывать, что она гражданка России. Со вторым мужем после приговора мать Алексея рассталась. 

Позже она познакомилась с предпринимателем из Твери. Благодаря ему семья в начале 2000-х переехала в собственную квартиру, а Алексей стал работать в фирме отчима стропальщиком. Ему тогда было 18 лет, за спиной девять классов образования и неоконченное училище, в котором он год проучился на электрика и бросил. Сухобоков говорит, что всегда больше тянулся к труду, а не к учёбе. В детстве он, по его словам, был способный, но ленивый: учился хорошо, но когда хотел. Когда не хотел — прогуливал. 

В 20 лет Алексей устроился работать кровельщиком: делал крышу торгового центра у вокзала в Твери, где мы с ним встретились. Потом несколько лет довольствовался неофициальными подработками: всё потому, что пока мать подтверждала своё гражданство, он тоже не мог получить российский паспорт. 

В начале 2010-х Сухобоков, по его словам, дружил «не с теми людьми»: пьянки, драки. Жил одним днём, пока не встретил Яну. В СМИ её называли его бывшей женой, но расписаны они не были. Алексей отзывается о ней очень тепло: Яна «накапала» ему на мозги, чтобы он перестал тусоваться с футбольными фанатами, с которыми регулярно напивался и получал по голове. 

У матери Алексея в третьем браке родился ещё один сын, Матвей, у которого диагностировали расстройство аутического спектра. Жить всем в одной квартире стало сложно, и Алексей с Яной в 2015-м уехали в Осташков — райцентр в Тверской области с населением около 17 тысяч человек. Хотели построить там дом, даже купили участок, но цены выросли, а зарплаты — нет. Стройматериалы, а после и сам участок пришлось продать. В Осташкове у пары родилась дочь, но когда ей исполнилось три года, Яна и Алексей расстались. Сейчас девочка уже не называет его папой. Разошлись и мать Алексея со вторым отчимом — из-за трудностей с младшим сыном. Сейчас 18-летний Матвей живёт с отцом. 

После расставания с Яной Алексей работал администратором базы отдыха на Селигере, потом откликнулся на вакансию охранника в некой группе быстрого реагирования. Оказалось, что нужно было просто открывать шлагбаум в женском монастыре. От скуки и низкой зарплаты Сухобоков начал искать другую работу и параллельно таксовал на своей «Мазде», пока в 2021 году не устроился кладовщиком в ту самую фирму, где в итоге на него донесли. 

Два инсульта

Когда прямо с работы Алексея Сухобокова увезли силовики, ему вменили административную статью о демонстрации экстремистской символики (20.3 КоАП РФ) — за то, что он нарисовал маркером на двери склада волчий крюк, который используется в символике украинского полка «Азов» (признан террористической организацией и запрещён в РФ), и пальцем начертил свастику на грязном грузовике. Мужчина объясняет, что просто изобразил, как буква Z превращается в эти символы. 

Сухобокову назначили административный арест на семь суток. В тот момент он думал, что скоро вернётся домой. 

— Мы там в общей камере перезнакомились, решили на выходных встретиться, пива попить, — описывает свои тогда ещё наивные представления о жизни Алексей. — Я девушке позвонил, говорю: «Сегодня вечером буду дома, заказывай роллы». В четыре часа дня [в камеру]за мной пришли: «На выход», — говорят. Я матрас скрутил, иду радостный, что даже раньше времени отпустили. Вышел на улицу, а там сотрудники ФСБ: лицом к стене, руки за спину. Больше я свободы не видел. 

Когда Сухобокова обвинили в публичном оправдании терроризма и закрыли в СИЗО, у его матери случился инсульт. 

— Я об этом узнал из электронного письма. Обычно такие вещи замазывают, чтобы ты глупостей не наделал, а тут пропустили. Там ты только сидишь, ты не страдаешь: ешь, спишь, гуляешь. Страдают твои близкие: переживания, поиски денег на адвоката, на передачки…

Алексей помнит несколько писем от незнакомых ему людей, которые он получил в СИЗО. Это были девушки из Петербурга, Москвы и какого-то города в Армении. 

— Там был календарик-открытка, на обратной стороне пожелания здоровья, поддержка. На последней открытке была птица, вылетающая из клетки — воля. Это очень важно было для меня — получить от постороннего такое письмо. Особенно, когда друзья к тебе повернулись задницей, — рассказывает Сухобоков. 

До этого он не знал, что политзаключённым в России пишут такие письма, и само это понятие — политзек — впервые услышал в колонии, когда сам стал одним из более чем 6500 преследуемых по политическим статьям. Алексей вообще мало представлял эту сторону жизни до своего задержания. Навальным он никогда особо не интересовался, а единственный погибший в тюрьме общественный деятель, о котором он слышал — Тесак. 

Проект Автозак LIVE стал собирать деньги на адвоката для Алексея, его мать и Яна взяли кредиты. Яна выплачивает свой до сих пор. Сбор шёл туго, потому что Сухобоков — никому не известный россиянин, а из-за фигурировавшей в его деле свастики можно было подумать, что он увлекается нацистской идеологией. Алексей уверяет, что это не так: он родновер, а символы этого славянского неоязычества хоть и похожи на свастику, но всё же нацистской символикой не являются. 

Сухобоков показывает кулон с коловратом, который носит на шее. Гитлера он не одобряет: считает его имя синонимом слову смерть, а «к смерти ты в любом случае относишься плохо». 

Во время обыска дома у Сухобокова нашли страйкбольный плитник, камуфляжный комбинезон и рюкзак с лекарствами. Из-за них, по словам Алексея, на него пытались завести ещё одно уголовное дело — якобы он собирался ехать воевать в Украину против России. Но доказательств не нашли. Впрочем, этим предметам всё же нашли «применение», использовав их как вещдоки по делу об «оправдании терроризма». 

— Комбинезон я купил, чтобы в морозильной камере работать, там холодно. Плитник — хотели с товарищем в страйкбол поиграть, да так руки и не дошли, а рюкзак и лекарства я купил в период частичной мобилизации: все готовились к тому, что тебя могут забрать, — поясняет Сухобоков. 

В суде свидетели обвинения — бывшие коллеги — пытались отказаться от своих показаний, данных на следствии. По мнению Алексея, они испугались, что испортили ему жизнь. Но судья пригрозила им ответственностью за дачу ложных показаний, и они согласились с тем, что говорили следователям. 

— Сотрудник конвоя после приговора подошёл ко мне и назвал это всё цирком. Он даже передал мне чизбургер от родных, — делится Сухобоков. 

Съесть тот бутерброд он не смог — настолько был шокирован приговором: 2,5 года колонии-поселения. Алексей думал, что его оправдают или максимум оштрафуют.

У его матери после приговора случился второй инсульт, о нём Сухобоков узнал уже в колонии. 

Две колонии 

После того, как Алексей попал за решётку, с девушкой они расстались: она забеременела от другого. Друзья, которые обещали быть с ним «до талого», перестали общаться. Самыми близкими в то время ему стали мать, бывшая жена Яна и друг Антон, с которым они познакомились ещё во времена жизни в Осташкове. 

— С Антоном мы на тот момент не общались полтора года, а он, когда узнал о моей ситуации, пришёл к моей матери и сказал: «Что угодно, любая помощь». Я очень ему благодарен, как и бывшей жене. Я даже не думал, что она станет так обо мне заботиться. 

В колонии-поселении в Новгородской области, куда отправили Сухобокова, он познакомился с осуждённой за мошенничество цыганкой Роситой. Они умудрялись встречаться в нарушение правил, Росита два раза беременела. По её просьбе ей делали аборты, а Алексея оба раза закрывали в ШИЗО. 

— Мы хотели семью, решили пожениться на свободе, — объясняет Сухобоков. — На самом деле это была мнимая любовь. Когда меня в последний раз закрыли в ШИЗО, мне передали, что она стала встречаться с моим семейником. 

В ШИЗО Алексей попадал тринадцать раз: за драки, за то, что обзавёлся телефоном, за секс с Роситой. Как нарушителя его примерно за месяц до окончания срока перевели в колонию общего режима на Валдае. 

— Если просто так вышел с колонии-поселения и вёл себя хорошо, надзор не дают. А по моей статье он положен, вот и решили [эту юридическую коллизию] самым простым способом — заменить поселение на общий режим, — объясняет Сухобоков.

Он рассказывает, что раз в две недели в колонию-поселение приезжали вербовщики — сначала от ЧВК «Вагнер», потом от Минобороны. Пока Сухобоков отбывал свой срок, из его колонии на войну ушли около 50 заключённых. 

— Там было два типа. Одному 21 год, ему месяц оставался сидеть. Второму — 23, и сидеть ему надо было ещё год. Оба килограммов по 120, с одышкой ходят. Я спрашиваю у них: «Зачем вам это?». Тот, которому 21, машину себе хотел, а второй мне ответил, что у него личные счёты с нацистами. В 23 года счёты у него, как же… — комментирует Алексей. 

Ему самому с его статьёй о «терроризме» воевать не предлагали. Позже Сухобоков узнал, что почти все, кто откликнулся на вербовку, погибли в первые же дни на фронте: 

— А эти двое, когда колонну, в которой они ехали, начали бомбить, ослушались приказа и побежали. Того, у которого личные счёты, ранило, а тот, что за джипом поехал, кинулся ему помогать. Ну их обоих дрон и накрыл. 

Жизнь после 

Алексею нельзя выходить из дома с десяти вечера до шести утра (по ночам к нему приходит участковый). Нельзя покидать Тверь и пригородное село Васильевское, в котором он живёт. Нельзя посещать массовые мероприятия, кафе, клубы, бары. Даже в соревнованиях по смешанным единоборствам, которыми Алексей увлёкся в последний год, насмотревшись выступлений Конора Макгрегора, участвовать нельзя, если там есть зрители. Два раза в месяц нужно отмечаться в полиции. Все эти ограничения действуют три года с момента освобождения.

Встречать Алексея из колонии в апреле 2025 года приехал его друг Антон. Сухобоков рассказывает, что дома «накрыли поляну» с алкоголем, чтобы отметить его освобождение, а ему даже пить не хотелось:

— Я понимал, что из места, где я жил на расслабоне, я попаду в социум, от которого отвык. Кроме того, с моей статьёй я не могу никуда устроиться на работу.

Алексей признаётся, что и сам раньше не очень хорошо относился к бывшим заключённым, «пока не сел и не понял, как люди туда попадают». 

— Сидеть не страшно. Страшно, когда ты выходишь с этой статьёй, — замечает он. 

Мы идём из дома во двор. Алексей прогуливается мимо засохших грядок, подходит к обрушенной теплице. В дальнем углу участка, ближе к реке, на старых покрышках стоит автомобильное кресло — можно отдыхать, слушая журчание реки. 

К нам подбегают куры и индюк — тянутся к хозяину. Когда-то тут гуляли свиньи и индоутки, но денег на восстановление хозяйства сейчас нет. 

Мать Алексея на пенсии, но ей приходится работать — она администратор-косметолог в студии красоты. Сухобоков время от времени возит её на работу и встречает после смен. Сам он перебивается шабашками вроде установки заборов или копки ям под разные нужды, а оплату получает на карту своей бывшей, Яны. Его собственный счёт в банке заблокирован, потому что Сухобоков по-прежнему внесён в перечень террористов и экстремистов Росфинмониторинга.

Получать зарплату можно было бы на спецсчёт, но для этого нужно официальное трудоустройство, а осуждённым за «оправдание терроризма» запрещено работать во многих сферах: госслужба, оборонный сектор, работа с детьми, НКО. Но и там, где ограничений нет, Алексею не рады.

— Я приходил устраиваться к нам на вагонный завод в Твери, — вспоминает он. — Мне пальцем у виска покрутили: «Вы что, вы же террорист». 

По словам Алексея, что-то объяснять людям бесполезно: никому не интересно, что он сел за слова, когда видят пометку о судимости. 

— Это всё равно, что рулю объяснять, сидеть с ним и разговаривать. Я больше скажу: когда моя мать, пытаясь найти деньги, пока я сидел в СИЗО, узнавала насчёт продажи дома, ей тоже говорили: «Вы что, ваш сын — террорист». Она им: «Вы не понимаете, он же за слова вот такие сел». А ей в ответ: «Так он ещё и слова такие говорил! Ай-яй-яй». 

Таксовать Алексею теперь тоже нельзя (да и «Мазда» за время его заключения сгнила), а в двухэтажном доме многое требует ремонта, на который нет средств. «Мы его даже продать не можем, потому что у меня тут доля, а мне [до погашения судимости] любые сделки запрещены», — поясняет Сухобоков. 

После освобождения он успел неофициально поработать на складе одного известного маркетплейса, но ушёл оттуда через пять дней из-за «скотских условий», не взяв оплату. Потом устроился на пивоварню, но она вскоре закрылась. Зарплаты по вакансиям, которые предлагает бывшим заключённым биржа труда, редко превышают 30 тысяч рублей. 

— В тюрьме нам пиздели, что зарплата сейчас везде 80 тысяч и работы куча. Я как вышел, заглянул на «Авито» — и клянусь, как были объявления [в разделе с вакансиями] в 2022-м, когда я садился, так они же и остались, — утверждает Сухобоков. 

Он отчаялся найти работу, а вести свой бизнес с теми жёсткими ограничениями, которые накладываются из-за внесения в перечень Росфинмониторинга, практически невозможно. Алексей уже начал задумываться об эмиграции, когда с него снимут надзор, хотя до заключения таких мыслей у него никогда не было. Но пока не может оставить мать.

— Государство считает меня угрозой, а вряд ли же ты дашь развиваться и хорошо зарабатывать своей угрозе. <….> Как ни крути, для всех я террорист.