В Санкт-Петербурге на начало 2026 года насчитывалось более 37 тысяч блокадников — тех, кто испытал на себе ужасы жизни в осаждённом Ленинграде в годы Великой Отечественной войны. Одна из них — 96-летняя Серафима Королёва. Первые самые тяжёлые месяцы блокады она провела в Мариинском дворце. В то время он был одновременно госпиталем и общежитием, где так же, как и во всём городе, умирали от голода и замерзали. Серафима Ивановна рассказывает, как их с сестрой вернули в Ленинград через две недели после эвакуации и как они, школьницы, выживали все 872 дня, пока длилась блокада.
Эту историю записал фотограф Саша Иванов.
Когда началась [Великая Отечественная война], мы жили в Мариинском дворце. Туда мы попали в 30-х годах, папе выделили место как сотруднику — крохотный угол на общей кухне на втором этаже. Он устроился туда колоть дрова, распределял их по комнатам. А позже мама стала там же работать уборщицей.
Осенью 1929-го в Мариинском дворце открылось отделение Всесоюзной промышленной академии с общежитием, аудиториями, комнатами персонала. В 1940 году аудитории и общежитие перешли Высшим курсам при ЦК ВКП(б)
С началом Великой Отечественной войны дворец отошёл Военному совету, вскоре в нём разместили «Городок № 1» батальонов выздоравливающих — пациентов госпиталей, направленных на восстановительное лечение. Согласно сохранившимся документам, ежедневно в городке находилось около двух тысяч солдат.
После того, как я переболела бронхитом в пять лет, нам дали уже отдельную небольшую комнату в другом флигеле на последнем этаже. Там мы жили до 1942 года.
До войны мы играли во дворе Мариинского дворца с младшей сестрой Кирой и другими ребятами в лапту круглую, в лапту простую, в двенадцать палочек, в прятки. Любили прятаться за дровами, которые колол мой отец. Там было детство: всегда весело, шумно, и сад огромный. Какое потом детство в блокаду?
В игрушки мы особо не играли, слишком быстро повзрослели. Когда война началась, я окончила четвёртый класс, мне было 12, Кире 10 лет, а брат Валерик только родился.
О начале войны услышали из громкоговорителя, вещал огромный на всю Исаакиевскую площадь. Люди выходили из квартир и шли на площадь. Народу собралось много: женщины плачут, дети вокруг бегают, кричат. Это было воскресенье. У папы был выходной, а в понедельник он ушёл в военкомат. Больше я его никогда не видела.
Отец у нас был очень добрый. Жили всегда в тесноте, но в любви. Папа часто гулял с нами, читал нам книги. В первое время его очень не хватало нам. Из армии от него мы получили два письма. Когда разжигать было совсем нечем, мы растопили печку папиными письмами.
Мама, как могла, подрабатывала уборщицей. Увезти детей из города ей предлагали не раз, но она не хотела отпускать нас [одних]. Когда многих детей уже начали эвакуировать, мама по совету какого-то партийного человека отправила нас. Ей сказали, что никаких вещей не надо собирать, и увезли нас в деревню к Мстинскому мосту, распределили по избам. Это был июль 1941 года.
Там мы работали на полях, пололи лён. Я себя проявляла очень активно, и меня поставили на раздачу хлеба другим детям. За это мне полагался небольшой дополнительный кусочек хлеба, который я делила с Кирой. Уже тогда питались плохо, всё свозили на Бадаевские склады.
Склады имени А. Е. Бадаева в Санкт-Петербурге. Логистический комплекс, объединявший товарную станцию железной дороги, склады и подведённые к ним пути грузового трамвая. Летом 1941 года туда стали перевозить запасы продовольствия, хранившиеся в различных ленинградских учреждениях.
Мы были ровно две недели там [в деревне], потом нас начали жутко бомбить. Это было очень страшно: мы с Кирой вдвоём, ни родных, ни знакомых.
Я написала маме письмо, благо письма тогда ещё ходили, чтобы она нас забрала. Она прислала за нами мою крёстную, мы с ней сели в поезд до Ленинграда. Налёты не прекращались: только тронется поезд, бомбят — мы все в канавы. Перестают бомбить, улетают самолёты — мы снова в поезд. Только проедем какие-то десять километров — опять самолёт. Наш поезд дошёл, а за нами поезд разбомбили полностью.
[Блокада началась в сентябре, а с наступлением холодов в Мариинском дворце] стали умирать дети. В соседней комнате ребёнок жил, быстро очень умер от голода. Потом ещё в одной комнате, и ещё. Я была не одна в доме, но резко как-то стало страшно жить.
В Мариинском мы жили на последнем этаже. Когда бомбёжки начались, мы первое время спускались в бомбоубежище, там даже вода была. А потом перестали: спускаться было не проблема, сложнее было подняться. Видели в окно, как дымятся Бадаевские склады: горела наша еда.
А потом совсем страшно стало. Как-то быстренько воды не стало, канализация замёрзла, морозы жуткие. Но мы не жалели, что остались, вместе нам было спокойнее.
Чтобы отвлечься, мы часто включали радио. Помню метроном, но ждали с нетерпением мы Марию Петрову. Она нам особенно нравилась, у неё голос был такой приятный. Мы слушали её с Кирой, и становилось как-то спокойнее.
Ленинградский метроном в годы блокады использовался как элемент системы оповещения: медленный ритм (50-60 ударов/мин) означал, что радио работает и тревоги нет, а быстрый (160-180 ударов/мин) предупреждал о воздушной тревоге и артобстреле.
Мария Григорьевна Петрова (1906–1992) — советская актриса, режиссёр и диктор ленинградского радио, народная артистка РСФСР. Когда началась Великая Отечественная война, актриса осталась в Ленинграде и продолжала работать на радио, где читала сводки Совинформбюро, письма с фронта, стихи, народные сказки, произведения русских писателей.
Вечером вместо светильника использовали коптилку. У нас она была самодельная, с фитильком, но нечем было её топить, олифы не было. Зато у соседки она была. И я стала носить ей воду, выносить за ней ведра, а она мне наливала в баночку олифы, совсем на донышко. Так мы топили коптилку, пока соседка не эвакуировалась.
В ноябре 1941 года мы получали всего по 125 грамм хлеба [на человека]: одна иждивенческая карточка мамы и три детские — 600 грамм хлеба на всю семью. Кроме хлеба ничего не давали. За хлебом ходила только я.
Сначала его выдавали в булочной напротив дома, но скоро она закрылась, и я стала ходить за хлебом в магазин на Гороховую. Булочная открывалась где-то в девять. Хлеба не было уже несколько дней, и вот как-то пришла я за хлебом с утра, стоим, жмёмся, народу много. Вдруг рядом с продавцом шум, крик. Оказалось, что парень схватил кусочек хлеба прямо с весов и запихал его себе в рот. Пацана колотят, а хлеб у него во рту, и ничего уже с ним не сделаешь.
Я свой хлеб забрала и спрятала под шубой от греха. Держу руку в кармане, а хлеб ещё тёплый и пахнет так вкусно. Я не удержалась и отломила кусочек, очень была голодная. Потом ещё кусочек. Я даже не ела, отрывала корочку и посасывала её. Дошла до дома, лезу за хлебом, а его почти нет, не заметила, как съела. Иду по этажу, реву. На весь дом эхо стоит. Мама испугалась, вышла меня встречать, спрашивает: «Что случилось, карточки потеряла?». А я говорю: «Нет, на меня напали и хотели отобрать хлеб». Сама не поняла, зачем я соврала, не могла маме правду сказать. А мама сразу поняла, что хлеб отрывали детской ручкой по чуть-чуть. Мама не ругала меня, но я долго ещё не могла себе простить этот поступок.
Когда война началась, в Мариинском дворце организовали госпиталь. Там было много раненых, а их нужно кормить. Как-то к дому подъехала машина с продуктами, а я выходила на улицу в этот момент: мне не пройти, машина загородила проход. Стою жду, пока разгрузят её, а они всё кидают ящики, мешки. Тут на меня посмотрел один из рабочих и крикнул: «Лови!». Кинул мне какую-то пышную пачку. Я успела поймать и бегом-бегом домой, а когда уже прибежала и раскрыла бумагу, увидела, что там лавровый лист. Мама была счастлива. Потом она варила воду на лавровом листе, добавляла в неё хлебные корочки. Варила их около трёх минут, чтобы они сильно не разварились и их можно было немного пожевать. После войны я всегда готовила без лаврового листа и до сих пор не люблю его запах.
Рацион [в начале блокады] был такой: утро — пустой чай с хлебным мякишем, день — суп с хлебными корками на лавровой воде и маленький кусочек мякиша, вечером — хлебный мякиш и пустой чай. Так мама распределяла наши 125 грамм хлеба на три приёма.
Нам повезло, что мы заготовили дрова заранее, что-то оставалось с прошлого года, поэтому в подвале у нас были дрова и маме удавалось затапливать печку и готовить нам еду.
Братика очень жаль. Мы кормили его, как могли: накидаем ему мякиша в соску, воду нагреем. А ему всё равно молоко нужно. Маме его кормить было нечем, она очень исхудала, молоко ушло.
Кира сидела с Валериком у печки, качала его ногой в маленькой деревянной коляске: просунет ногу и укачивает, чтобы не плакал так сильно.
Однажды зимой к нам пришла мамина двоюродная сестра, она работала дворником и жила в небольшой дворницкой на первом этаже дома на улице Жуковского. Тётя посмотрела на малыша и сказала, что он умирает. Скомандовала собирать вещи, оставить всё барахло и забирать только самое необходимое. Брат умер 13 февраля 1942 года, вскоре после нашего переезда к тёте. Он прожил там ещё три дня.
Тётя отнесла Валерика к больнице, сказала, что на Пискарёвку повезут хоронить в братской могиле. Мы с Кирой видели погрузку тел в багажники машин: приезжали грузовики, покойников закидывали в кузов и складывали штабелями. Это что-то страшное.
Пискарёвское мемориальное кладбище на северо-востоке Санкт-Петербурга, одно из мест массовых захоронений жертв блокады Ленинграда и воинов Ленинградского фронта.
После того, как мы переехали к тёте в дворницкую, мне пришлось ходить за кашей на Исаакиевскую площадь, так как мы там были ещё прописаны.
У нас была выписана каша на Валерика до середины марта, я ещё могла ходить и забирать её по талону. Конечно, может быть, правильнее было отдать, чтобы другие пользовались, но мы были такие голодные. Там каши 200 грамм на донышко накладывали, но она так пахла, такая тёплая была. Я пальцем сразу залезу в эту баночку, оближу и пойду домой. Иду, по дороге человек сидит уже мёртвый у стены, другой лежит на земле. Дорога длинная, страшная. Я ходила, а мама всё время боялась, дойду я или нет — как бы меня не убили.
Помню, как мы варили клей столярный, переваривали его в студень. Я не дотронулась даже, настолько мне казалось это несъедобным. А Кира поела. А потом ещё добавила: «Война кончится, я буду есть только студень из столярного клея». Клей мама выменяла на водку, на которую у неё была карточка.
Летом 1942 года мы варили мокрицу. Это такая мелкая трава, по вкусу самая противная. А другой не было, в пределах города все оборвано было, а далеко не уедешь. Когда находили крапиву, варили суп. А мокрицу в лепёшки добавляли, так её можно было есть.
Когда тётя эвакуировалась в марте 1942 года, нам пришлось переехать из дворницкой в её комнату в коммуналке на четвёртом этаже. Там была комната 20 метров и всего две соседки.
Вернулись к учёбе мы в сентябре 42-го. Я пошла в пятый класс, Кира в третий. Нас записали в новую школу ещё в мае и сразу отправили в колхоз у Охтинского кладбища на садовые работы. Мы пололи грядки, нас бомбили. Как только начинается бомбёжка, мы между грядок в канавку ложимся, голову прикроем и ждём. А нас всех видно сверху, самолёты кружат. Потом мы стали в малинник прятаться, чтобы нас не видно было, все исцарапанные ходили. А на грядках этих так много стекла битого. Мне кажется, у меня до сих пор шрамы на руках остались.
Потом [ещё во время блокады] стали возвращаться ребята из эвакуации, классы становились больше. Помню, как [вернувшиеся] нас в школе дразнили дистрофиками. Что сказать — дети. Сначала ругались, а потом опять мирились.
После школы ходили в госпиталь, писали за незрячих солдат письма, читали им письма. Раненым помогали, концерты устраивали, песни пели. Потом меня в санчасть взяли перематывать бинты после стирки.
Мама вышла на работу. Сначала где-то носки вязала, потом в больницу устроилась нянечкой к раненым военным у Смольного.
Прорыв блокады был большим праздником. Все на улицу выскочили, кто плачет, кто смеётся, все обнимаются. Мы с моей подругой Софой ходили. Стояли у Дворцового моста и верили, что всё позади, начинается новая жизнь. И жить стало веселее, в кинотеатр стали ходить, трамваи пошли, стали восстанавливать город. В театр мы начали ходить в конце 1943 года с подругой Софой. Театр музыкальной комедии — единственный, который работал в блокаду.
Серафима Королёва имеет в виду салют в день полного снятия блокады — 27 января 1944 года. Блокадное кольцо было прорвано 18 января 1943 года.
Я стала принимать участие [в работах по восстановлению города] уже когда на первую работу устроилась в 1945 году. Мало того, что работаешь, с работы ещё работать отправляют. Помню, посылали меня на разбор завалов Андреевского рынка, который на Ваське был. Ой, что там было…
«Васька» — ласковое, народное название Васильевского острова, одного из самых известных исторических районов Санкт-Петербурга, расположенного в дельте Невы.
Когда тётя вернулась в Ленинград после войны летом 1946 года, она подала на нас в суд, что мы заняли её комнату. Следователь пришёл к нам домой и выгнал нас, все вещи выкинул на лестничную площадку. Тётя повесила замки, а время уже к осени, холода… Куда нам идти? Там две соседки жили холостые, мы с ними очень хорошо дружили, они нам предложили пожить на кухне. И вот мы там прожили почти год. Тоже спали на одной кровати, керосинки топили.
Мама ходила ежедневно на приёмы в администрацию Куйбышевского района, но ничего нам не могли предложить. И вдруг мама приходит, говорит, дали нам квартиру на улице Софьи Перовской (нынешняя Малая Конюшенная). И мы поехали. Это был декабрь 47-го.
А это, оказывается, была квартира военнослужащей. Мы въезжаем в начале декабря, а она в конце декабря приезжает и говорит, что она хозяйка этой квартиры и у неё бронь на руках.
Нас выселили. Но нам повезло, при квартире была кладовка такая, метров восемь. Мы в эту кладовочку, там прожили месяцев шесть. Это ужас, конечно. А потом опять вызвали маму на счёт квартиры и предложили комнату на Садовой. Квартира, конечно, огромная, девять комнат, но жить можно. Комната светлая, балкон, телефон в квартире. Прожили мы в этой квартире с 48-го года и по 72-й.
Лучше стало только к концу войны. Но и там всё по карточкам. А в 1946-м появились первые коммерческие магазины, где можно было купить какие-то продукты за деньги, но мы жили ещё долго по карточкам, по ним стали хорошо давать в сравнении с тем, что было.
Я после 7 класса на повара пошла учиться. Мама настояла, чтобы я туда пошла: сказала, что хотя бы сытой всегда буду. А мне не понравилось, всё время этой едой пахнет, вещи пахнут. И я перестала [на учёбу] ходить. Мне перестали давать карточки, потому что не работаю нигде, не учусь. И я устроилась в Дом ленинградской торговли.
Серафима Королёва окончила школу в мае 1945 года. В те годы неполное среднее образование в РСФСР включало 7 классов.
Крупнейший универсальный магазин Санкт-Петербурга на Большой Конюшенной улице, более известный за пределами города по популярной аббревиатуре ДЛТ.
В 1950-м я вышла замуж, у нас с [мужем] Сашей родилась Лера, и жили мы вчетвером уже на Садовой: я, Саша, наша дочь и Кира. Так было до 1955 года, пока Кира не вышла замуж и не переехала к мужу.
Мама умерла в 1949 году. К тому времени, как нам дали комнату на Садовой, она была уже инвалидом второй группы, сильно ослепла после войны. Ей сказали, что это из-за мокрицы, которую мы часто ели в блокаду.
Сообщений об отце нам больше не приходило, это только в 1945 году мама уже начала хлопотать, в военкомат ходила. И нам тогда прислали извещение, что он пропал без вести ещё 14 декабря 1941 года.
О чём я думаю, когда вспоминаю о блокаде: чтобы больше такого никогда не случилось. Страшно вспоминать, другой раз и не хочется. Дети в наше время были все учёные, все всё знали. Жили в квартирах на девять комнат, столько народу, а всё так дружно. Вот мы с мужем всю жизнь вместе. Это с ума сойти, прожить [друг с другом] 74 года!
