Сбор вещей, ранний рейс, переход границы — ещё вчера я, Михаил Данилович, был журналистом-фрилансером из Перми, который ездил в командировки по стране для своих любимых российских медиа. И вдруг уезжаю в никуда, готовлюсь жить в палатке и всё, что у меня есть, — это любовь к журналистике. Благодаря ей, везению и таким же влюблённым в профессию появилась «Новая вкладка» — русский The New Yorker или русский «Нетфликс» в текстах, как мы её называем. Недавно коллеги в редакции спросили меня, что бы я делал, если бы не уехал из страны — так к четырёхлетию «Новой вкладки» появилась эта колонка.
В рубрике «Дневники» мы публикуем авторские колонки, в которых журналисты делятся собственным опытом. Это личные истории, в которых чувствуется нерв времени. Времени, в котором мы все сейчас живём.
В марте 2022-го я был в России последний раз. Всё произошло быстро. Вот я покупаю билет на самолёт с вылетом через несколько часов. Вот решаю, что положить в небольшую сумку. Вот, взлетая над родной Пермью, смотрю в окно и понимаю, что уезжаю надолго. Ещё не знаю, что, может быть, и навсегда.
Когда на закате перехожу границу, стараюсь смотреть только вперёд. На удачу, чтобы по обе стороны границы всё прошло хорошо. Так я и жил последние четыре года: шёл только вперёд, пусть и не всегда понимая, куда именно, потому что пути назад просто не было. Или делай, или не сделаешь никогда.
А сейчас решил посмотреть назад и представить, чем бы я занимался, останься я дома.
Я бы точно как региональный журналист продолжал писать для разных медиа, если бы они по-прежнему публиковали мои тексты. Например, для «Людей Байкала». За полгода до войны у них вышел мой репортаж о главах посёлков в Сибири, которые в прошлых жизнях были фельдшером, учительницей начальных классов и пенсионеркой.
Мне всегда очень нравился и по-прежнему нравится сторителлинг в «Людях Байкала». Нравится их универсальность: это истории про конкретные регионы, но на самом деле они про людей, поэтому их тексты читают по всей России. Нравится внимание к деталям, описание сцен — бери и используй как сценарий для кино.
Работая с «Людьми Байкала» и с другими медиа, я в какой-то момент вывел для себя триаду компонентов хорошего текста: суть — чтобы «дотронуться», «понюхать», увидеть происходящее; острота — чтобы был какой-то надлом, неожиданный поворот; психологизм — чтобы история была про человека, его тайны, силы, слабости и проявления в непривычных ситуациях. Ещё мне нравилось думать, что журналист — это социальный монах, то есть никто не знает о его предпочтениях, поэтому он может поговорить с любым, чтобы, как губка, впитать и, как зеркало, отразить неоднозначность и сложность человеческих судеб. Никакого активизма.
Ещё бы, наверное, писал в «Вёрстку»: привлекает их чёткость изложения и вообще их стиль. В общем, старался бы выходить на редакции, а ещё завёл бы псевдоним. Хоть он бы, наверное, и не решил проблемы, которые наступили для всех, кто после начала войны сохраняет верность журналистике и при этом остаётся в России.
Ещё когда я жил в Перми, было сложно объяснить собеседнику, для какого издания готовится материал. Я фрилансер, поэтому обычно не знал, где будет публикация, а люди хотели, чтобы я называл конкретное медиа. Сейчас авторам на земле в миллион раз сложнее. И у журналистов, и у их собеседников больше рисков и больше страха. И да, пошатнулась бы и моя строгость насчёт того, что «я же вас предупредил, что включил диктофон, значит, могу использовать все ваши слова».
Помножьте это на паранойю, с которой живёшь каждый день, если хочешь оставаться в независимой журналистике в России. Пароли на всех устройствах, VPN, а ещё и часы на стене всегда должны работать, чтобы ты мог записать, в какую минуту и что делают полицейские, если придут с обыском. С этой паранойей я жил и до отъезда из страны, а теперь её бы у меня точно стало больше. Когда мы обсуждали эту колонку в редакции, коллеги в шутку предположили, чем бы я занимался, если бы остался в России, — писал бы для «Вёрстки» и пил. Ну да, примерно так и есть.
Кроме полевой работы, у меня была ещё одна страсть. Команда пермских фрилансеров «Четвёртый сектор», куда меня позвала Настя Сечина, и мой сайт «Докдрама», где я и другие журналисты делали разборы классных текстов. Я потихоньку подступался к некоему проекту, который аккумулирует и авторов-фрилансеров, и классные истории. Но как это будет работать, не имел понятия.
Если бы остался в России, так бы и не понял, наверное. Вместо этого писал бы тексты — если бы смог, учитывая реалии.
Если бы я остался в России, не было бы «Новой вкладки». И тогда не вышел бы репортаж из Харпа, где погиб Алексей Навальный, — неспешное повествование из сонного городка рядом с местом, где творится история. Харп с красноречивыми репликами его жителей и своей непоколебимой повседневностью — отражение всей России.
Не вышел бы репортаж из поезда, который кроме обычных пассажиров возит с войны и на войну российских солдат. На протяжении всего этого текста ты вместе с его героями чувствуешь: смерть рядом. И на всё смотришь через её призму — на себя, на любовь, на то, ради чего ты оказался в этом поезде. Ответить себе непросто, поэтому герои текста много пьют.
Если бы я остался в России, не было бы десятков начинающих авторов, которые выпустили с нами свои лонгриды. Не было бы партнёрских редакций, которые публикуют наши совместные тексты.
Ебанина и самость, принятие себя, окно в Россию и зеркало — когда всё рушится, мы стараемся рассказывать увлекательные истории и делать это непредвзято. Мы как рассказчик, который стоит на уплывающих в разные стороны льдинах. Как музыканты на «Титанике»: что бы ни случилось, их задача не спасать, а играть. Чтобы люди в России не чувствовали себя одинокими и сохранили себя до лучших времён.
Может быть, если бы вместо этого я стал кого-то спасать, пользы было бы больше. Но тогда выбор ярких и честных историй о настоящей жизни в регионах России, которые можно прочитать у нас и наших коллег, точно был бы беднее.
