Когда 20-летняя россиянка Соня узнала, что Олю — трансгендерную, как и она сама, девушку — ночью поймали на улице в Москве и забирают в армию, она сразу отпросилась с работы. Расчесала длинные тёмные волосы, надела бюстгальтер, чтобы её саму не приняли за мужчину и не отправили служить — и поехала следом. В синей женской сумке лежали нож и перцовый баллончик.
Девять часов спустя возле военкомата Соня распылила газ в лицо двум полицейским, схватила Олю и убежала с ней вместе. Они не были подругами: прежде виделись только раз в жизни. «Если бы я струсила, — скажет Соня потом, — Оля либо попала бы в армию, либо что-то с собой сделала». Затем была погоня, задержание, уголовное дело и две вынужденные эмиграции.
Журналистка Юлия Лисенко рассказывает, что заставило Соню рискнуть собственной свободой ради малознакомого человека и почему трансгендерные женщины стали беззащитны перед лицом российского государства.
«Домой вернусь нескоро»
В ночь на 11 декабря 2024 года 19-летняя Оля возвращалась домой от подруги. В Москве было минус три, шёл снег. Высокая стройная Оля в тот день была в длинной дутой куртке, без макияжа, с распущенными волосами до плеч. К тому моменту она уже больше года находилась в процессе транс-перехода и принимала гормональные препараты — силуэт читался как женский, но черты лица и голос, по словам близких, могли «выдавать». «Было пусто, ни души на улице, только я и автобусная остановка», — вспоминает девушка.
Через несколько минут к остановке подъехала серая полицейская «Лада». Из машины вышли двое мужчин в форме. На рукаве одного из них был нашит шеврон — человеческий череп с вытянутыми зубами — эмблема Карателя, антигероя из комиксов Marvel, популярная в армиях и силовых структурах по всему миру.
Полицейские предложили подвезти Олю до метро — с виду обычная галантность по отношению к девушке, в одиночку стоящей на пустой улице посреди ночи. «Сначала я не поняла, шутка это или нет», — вспоминает она. По словам её близких, у Оли бывают трудности со считыванием чужих интонаций — как и с тем, чтобы в стрессовой ситуации объяснить, что с ней происходит.
Оля села в машину. В попытке понять, что её ждёт, она стала поглядывать в телефон полицейского на переднем сидении. Рассмотреть удалось лишь фотографии женских ступней. Как предположила Оля, мужчина листал чат для фут-фетишистов.
С того момента друзья Оли начали получать от неё в общем чате короткие непонятные фразы: «Мне страшно», «Домой вернусь нескоро». Только спустя какое-то время им удалось понять: Олю привезли в отдел полиции и оставляют там на ночь, а утром отправят в военкомат, и оттуда — в армию.
На месте Оли каждый день рискуют оказаться тысячи российских транс-женщин. Призыву в России подлежат все здоровые люди младше 30 лет, которых государство воспринимает как мужчин. Когда-то трансгендерным женщинам удавалось легально избежать службы в армии. Для этого необходимо было пройти процедуру смены гендерного маркера — на тот момент одну из самых простых в мире. Достаточно было обследоваться у психиатра и получить новый паспорт, где в графе «пол» было бы написано «женский», а затем сняться с учёта в военкомате.
Ситуация изменилась в июле 2023 года, когда Владимир Путин подписал закон «О запрете смены пола человека». Документ больше не позволял врачам проводить любые процедуры, необходимые для транс-перехода, а государственным органам — выдавать транс-людям новые документы. Это решение — часть политики «защиты традиционных ценностей», которую российские власти стали активно внедрять в последние годы. Депутаты объясняли «запрет смены пола» в том числе тем, что россияне якобы меняли гендерный маркер, чтобы избежать срочной службы в армии и мобилизации.
По данным независимых медиа, к концу 2024 года потери российской армии стабильно превышали темпы набора новых контрактников. Чтобы отправить как можно больше живой силы на фронт, власти стали проводить облавы на мужчин, которые подлежат призыву. В Москве и других крупных городах людей хватали у метро и в магазинах — и уже через несколько часов они оказывались в сборных пунктах. Призыв в армию нередко становился первым шагом для отправки на войну: известны многочисленные случаи, когда срочников заставляли подписывать контракт с Минобороны.
Правозащитники зафиксировали сотни кейсов, когда в армию пытались забрать людей с тяжёлыми заболеваниями: жалобы на здоровье игнорировались. Игнорировался и факт трансгендерного перехода. Хотя транс-женщины в армии нередко подвергаются травле со стороны мужчин. Например, в ноябре 2022-го года СМИ рассказывали историю 22-летней транс-девушки, служившей по контракту в Хабаровске. Сослуживцы, обнаружив её фотографии с макияжем и в женской одежде, устроили травлю — её называли «петухом», «пидарасом», ставили в суточные наряды по три раза в неделю, лишали еды, заявляли, что она «недостойна жизни». А врач в военном психиатрическом госпитале отказался принимать гражданские документы с диагнозом «транссексуализм».
Как рассказала «Новой вкладке» представительница инициативной группы, помогающей трансгендерным людям в России, к ним ежемесячно поступают 10-20 обращений, связанных с действиями военкоматов, в том числе от транс-женщин. Последние боятся получить повестку и спрашивают, чего ожидать на медкомиссии. Некоторые из них предпочли вовсе не вставать на учёт, чтобы избежать контакта с системой.
«Мы знаем о случаях, когда военкоматы игнорировали факт трансгендерного перехода», — подтвердила правозащитница. Особенно высоки эти риски у тех, чьи документы не совпадают с внешностью, и у тех, чьи новые данные после смены паспорта ещё не дошли до военкомата. «Но поскольку мы сами не ведём эти кейсы юридически, нам сложно статистически оценить масштаб таких ситуаций», — подытожила собеседница.
В отделе полиции Олю обвинили в том, что она уклоняется от срочной службы. Она действительно незадолго до этого лишилась отсрочки от армии, которую в России дают студентам: из-за депрессии девушка бросила университет, где училась на IT-специалиста. Но даже после отчисления повесток в армию ей не приходило. Когда её доставили в военкомат, то, по словам Оли, выписали ей две повестки задним числом, указав в них фальшивый адрес, по которому она никогда не жила.
«Либо Оле будет очень плохо, либо она умрёт»
В дружеском чате на 18 человек, куда Оля написала о задержании, той же ночью начался переполох. Никто из участников раньше не сталкивался с полицейским давлением и не был готов к тому, что случилось ночью. «Мы были молодыми непугаными квирами, — рассказывает один из них. — Среди нас не было активистов».
Сообщения от Оли в чате увидела 20-летняя Соня. Она тогда работала аналитиком в крупном российском банке и заметила тревожную переписку только утром, закончив рабочий созвон. Прочитав сообщения, Соня сразу решила: призыв для Оли равносилен смерти.
— Либо Оле будет очень плохо, либо она умрёт, — вспоминает Соня свои мысли. — Вокруг куча твоих сверстников, которые будут тебя нещадно буллить, если не что-то похуже. Без проблем смогут тебя оскорблять, дискриминировать, пиздить.
К тому же Соня знала, что в армии недоступны гормональные препараты — и это настоящая пытка: «Ты теряешь прогресс [перехода]». При отсутствии в организме молодой транс-женщины эстрадиола (главного женского полового гормона) и доминировании тестостерона может произойти необратимая маскулинизация: кости продолжат формироваться по мужскому типу, на лице вырастет щетина, жировой слой на бёдрах и груди уйдёт.
Лично задержанную Олю Соня почти не знала: они только однажды пересекались на чьём-то дне рождения. Тем не менее люди из чата не были для Сони чужими. В патриархальной воюющей стране это маленькое сообщество стало для неё островком безопасности.
— На тот момент было очень мало возможностей дружить с кем-то из квиров и трансов в Москве, никаких публичных квирных мест [уже не было], — объясняет она. — И этот чат стал серьёзной частью моей жизни. Мы обсуждали наш путь. Помогали тем, кто хотел сделать переход.
Иногда участники чата устраивали совместные посиделки. А однажды, как вспоминает Соня, одна из транс-женщин приехала к ней домой и попросила сделать укол эстрадиола. Соня сама была рада помочь в ситуации, когда медицинский переход был объявлен вне закона: «Я почувствовала себя полезной и нужной. И она была мне очень благодарна».
Поэтому, осознав, что именно грозит Оле, Соня решила действовать. Она начала рассылать обращения в органы власти. А потом собралась и поехала выручать Соню, прихватив женскую брендовую сумку — чтобы выглядеть более феминно. Туда она положила вещи, которые всегда носила с собой: ноутбук, паспорт, нож-карабин и перцовый баллончик.
Пока Соня ехала в метро, она выложила в свой телеграм-канал трек американского рэпера JPEGMAFIA «I Just Killed a Cop Now I’m Horny». Убивать она никого не собиралась — но её разрывало, говорит Соня, от злости на систему, зажевавшую другого человека.
— У меня не было паники или отчаяния — я скорее смотрела на то, что я могу сделать, чтобы помочь. Если бы я струсила, Оля либо попала бы в армию, либо что-то с собой сделала. И я просто поехала, потому что знала: если я этого не сделаю, то никто не сделает.
«Почему вы меня не привязали к стулу?»
Соня родилась в начале 2000-х в Татарстане. Её мать, татарка по национальности, к религии относилась нестрого. Православный отец был куда более набожным — и к тому же разделял консервативные ценности российских властей: считал, что в Европе насильно насаждают ЛГБТ-идеологию.
— Справедливости ради, я повторяла за ним немного. Я была впечатлительной и наивной, — рассказывает Соня.
Она не чувствовала себя своей ни среди русских, ни среди татар. Сейчас она старается восстановить связь с корнями. Новым знакомым чаще представляется татарским именем Сания. Носит футболку, подаренную коллегами на день рождения. На ней — кот в тюбетейке и надпись: «Я ТАТАРИН» (никто в банке не знал, что она транс-женщина). Соня красной краской исправила «ИН» на «КА».
Фамилия Сони — Сердюк. Из-за неё в школе девочку дразнили «Сердючкой»: «Я только сейчас поняла, насколько это иронично», — замечает она.
Так было не всегда. В подростковом возрасте Соня увлеклась правыми идеологиями и настаивала на том, что она русская. В 17 лет она даже сходила на похороны Максима Марцинкевича — ультраправого деятеля, известного под псевдонимом Тесак.
— Юношеский максимализм, — объясняет теперь эти увлечения Соня. — Просто думаешь, как стать крутым. Чтобы все понимали, что ты серьёзный человек, который не ведётся на всякую хуйню. И в результате решаешь повестись на хуйню». Стать «крутой», говорит Соня, ей хотелось, в том числе, чтобы противостоять травле в школе.
В старших классах Соня наткнулась на ютуб-канал Натали Винн, известной как ContraPoints. Винн — трансгендерная женщина, которая вела блог, специально адресованный мужчинам с ультраправыми взглядами. Она разбирала темы фашизма, инцелов, «культуры отмены» и трансгендерности — и делала это на языке, способном переубедить её аудиторию.
— Это был первый раз, когда я увидела транс-человека, от которого я что-то узнаю, а не просто в контексте шутки или прикола, — говорит Соня. Её взгляды начали двигаться влево.
В тот же период в жизни Сони — тогда она ещё определяла себя как мужчину — появился первый трансгендерный человек. Юноша, с которым они общались в Discord про музыку и Дэвида Линча, внезапно поменял имя в телеграме на женское. Этот каминг-аут был для Сони «в новинку»; отреагировала она с любопытством. Подруга же стала подшучивать над Соней из-за её мягкости и феминных качеств: «Ха-ха-ха, я знаю, что ты тоже женщина». Тогда, по словам Сони, она находилась «в защитном режиме» и отгораживалась от мыслей о переходе.
— Я потом даже спрашивала [друзей] про это. Говорила: «Почему вы меня, блядь, не привязали к стулу и не напичкали эстрадиолом в тот момент?».
В сентябре 2022 года Соня поняла: скрывать себя дальше физически невозможно. К 2023 году она запаслась гормональными препаратами на несколько лет вперёд — на случай, если их запретят. На гормонах депрессия, мучившая её годами, начала отступать. «Я больше не чувствовала себя лишней. Не было этого постоянного непонимания, что я тут вообще делаю», — вспоминает Соня. Переход принёс ей физическое облегчение.
«Оруэлловская хуйня»
Спасать Олю от армии Соня решила сама: в полиции, куда она успела позвонить, ей не помогли, ждать ответов от органов власти времени не было. Так что она приехала дежурить к главному московскому призывному пункту, где держали Олю. Здание охраняли силовики с автоматами; рядом стояли родственники других призывников, которых тоже поймали на улице: они возмущались беззаконием, но ничего не делали.
Единый московский пункт призыва на улица Яблочкова выглядит современно и минималистично, как и многие государственные здания в столице: их дизайн призван транслировать образ технологичного, удобного для жителей государства. Фасад военкомата по ночам переливается цветами российского триколора, а днём на него проецируют огромное изображение девочки, которая дарит цветы солдату. Вокруг — полно билбордов с рекламой службы по контракту; ими завешаны даже стильные автобусные остановки, за которые хвалят мэра Сергея Собянина.
В вестибюле призывного пункта, вспоминает Соня, стояли модные жёлтые диванчики, как будто из магазина IKEA. По бокам возле стен — хайтек решение: металлические стеллажи с ящичками, которые открывались, если приложить к ним карту. Судя по всему, чтобы призывники перед отъездом в воинскую часть могли положить туда лишние вещи. «Оруэлловская хуйня», — описывает Соня свои впечатления.
Внутри призывного пункта ей удалось обнаружить Олю. Та была «в упадническом состоянии», вспоминает Соня: от страха почти потеряла возможность говорить, не реагировала на слова поддержки, смотрела в одну точку. Медкомиссия признала её годной к службе. Соня попыталась объяснить силовикам вокруг, что призывать Олю в армию нельзя. Но на неё никто не обращал внимания — только один из охранников пообещал ей, что вызовет полицию, которая отправит служить и Соню тоже.
Чуть позже к Соне присоединилась девушка Ева (имя изменено), с которой Оля встречалась. Но пробыла она возле призывного пункта недолго: поехала домой, чтобы на следующий день не опоздать на учёбу. «А я даже не думала о том, чтобы отправиться домой», — говорит Соня. Она вспоминает, что упрекала Олину девушку за то, что та сдалась. Ева в ответ писала, что бороться бесполезно: «Они уже победили».
— Так не делают, — возмущается Соня. — Не бросают людей, в том числе своих вторых половинок. Оля — часть моего коммьюнити. Даже если я не знала её хорошо.
Вскоре призывникам объявили, что их повезут в другое место: на сборный пункт. Это последняя точка перед отправкой в воинскую часть. Соня отправилась к этому пункту и стала ждать, пока туда доставят Олю.
На улице было морозно. У Сони, одетой в осенние ботинки, отнимались ноги: на холоде к тому моменту она провела восемь часов. Погреться её не пустили ни в продуктовый магазин, ни в медцентр по дороге.
Стоя возле сборного пункта, Соня рассуждала про себя: как только Олю привезут сюда, наступит точка невозврата. Нужен был план: «Либо я в моменте что-то делаю, либо теряю Олю».
Она придумала несколько сценариев. Первый — вызвать такси, и как только Олю выведут, под шумок посадить её в машину и уехать: «Я жила в съёмной квартире, нигде не числилась. Скорее всего, нас бы там особо никто не искал».
Второй вариант — передать Оле нож, чтобы та порезала вены. До этого друзья обсуждали в чате, что попытка суицида спасала других призывников. Соне это не казалось чем-то ненормальным: «Уровень угрозы соответствует уровню реакции». К тому же до этого Оля уже пыталась покончить с собой, последний раз — из-за отчаяния, когда в России приняли очередной гомофобный закон. Так что Соня вытащила нож-карабин из сумки, раскрыла его и положила в карман.
Третий вариант на крайний случай — использовать перцовый баллончик. Соня достала его из кармана и спрятала в рукав, чтобы, если понадобится, быстро его распылить.
— Я неконфликтный человек. Если ко мне кто-то [лезет], то да. Но я никогда не начинаю первой, — говорит Соня. — Изначально насилия не было в моих планах. Во-первых, не хотелось последствий, во-вторых, не хотелось эскалировать [ситуацию].
Наконец Олю привезли к сборному пункту. Выйдя из машины, она стала биться в истерике и стучаться головой об дерево. Как позже выяснила Соня, в дороге Оля сняла очки и пыталась порезать ими вены, но ей не удалось: очки оказались пластиковыми.
Сопровождали Олю двое полицейских, мужчина и женщина. Внешность мужчины-полицейского Соне не очень запомнилась: ничем не примечательный, интеллигентный на вид азербайджанец. Полисменша, вспоминает Соня, была высокой колоритной блондинкой средних лет с маскулинными чертами лица.
Как только выдалась возможность, Соня вызвала такси, схватила Олю за руку и затащила в машину. Но не успели они тронуться, как заметили: полицейские сфотографировали номер автомобиля. План провалился: так их быстро бы нашли.
Девушки вышли из такси; Оля тут же попросила Соню передать ей нож. Та достала его из кармана. Оля поднесла лезвие к венам — но полицейский заметил это и тут же выбил нож у неё из рук.
Тогда Соня решила использовать третий, последний, план. Пытаясь не поскользнуться на льду, она стала трясти рукавом куртки, чтобы оттуда выпал спрятанный баллончик. Увидев в Сониной руке перцовку, полисменша удивлённо приподняла брови. Это последнее, что увидела Соня, прежде чем распылить слезоточивый спрей обоим полицейским в лицо.
«Иногда я в шутку сравниваю себя с Иисусом, иногда — с Марией Магдалиной»
До этого Соня применяла баллончик один раз в жизни. Ехала в метро после дня рождения подруги: яркий макияж, юбка, мартенсы на платформе. К ней привязались парни: шли за ней, издевались вслух. На эскалаторе Соня достала перцовку, развернулась и пригрозила: «Отъебитесь». Один из них спросил: «А почему мы должны отъёбываться?» Она распылила баллончик ему в лицо и побежала вверх по эскалатору.
Стресса в жизни Сони в период, предшествовавший декабрю 2024 года, хватало. За несколько месяцев до этого к ней из Татарстана приехали родители. В гостиничном номере она зачитала им четырёхстраничное письмо, в котором признавалась, что она трансгендерная женщина. Отец несколько раз повторял, что Соня не может быть женщиной, потому что у неё XY-хромосомы. Мать молчала, потом обратилась к отцу: «Как?! Как?! Как он может быть женщиной, у него ведь даже талии нет».
Через семь месяцев после этого разговора мать Сони, болевшая раком, умерла из-за осложнений после химиотерапии. Соня взяла на себя большую часть организации похорон. Потом она как «сын» должна была участвовать в отдельных поминках для мужчин — в исламе принято разделять участников траурных мероприятий по половому признаку. Родственники, не подозревавшие о переходе, подходили один за другим и спрашивали, почему она так изменилась внешне.
Утрату Соня переживала тяжело. Образ матери, отдающей всё, что у неё есть, близким и не очень людям, лёг в основу идентичности Сони. Девушка вспоминает, что мама могла без вопросов одолжить денег «очень дальнему родственнику», позвонившему среди ночи, жертвовала вещи в храм и целиком посвящала себя семье: экономила на одежде и бьюти-процедурах, копила на семейные нужды, брала сверхурочные, когда работала врачом-кардиологом, а потом преподавателем в вузе, и всё равно успевала каждый день водить детей в школу.
— Во-первых, с переходом, а во-вторых, после смерти матери я осознала, что она значит в моей жизни. Иногда я в шутку сравниваю себя с Иисусом, иногда — с Марией Магдалиной. Я себя чувствую князем Мышкиным из «Идиота» Достоевского. Я тоже такая «не от мира сего», но при этом добрая. Мне нравится культивировать в себе жертвенность, помогать другим, даже если себе во вред. Несколько раз я заказывала такси незнакомым женщинам, которые перепили, ехала с ними до дома, помогала им проблеваться.
Ещё до перехода Соня стала помогать другим транс-женщинам деньгами, даже когда у неё самой их было немного. Она пускала их пожить к себе в квартиру и подумывала о том, чтобы превратить своё жильё в полноценный шелтер: «Ущерб мне от того, что кто-то будет жить в соседней комнате, не сравним с ущербом человеку, если он окажется на улице. Как будто в целом у меня обострённое чувство справедливости».
«Я прикидывала, как буду контрабандой возить в тюрьму гормоны»
Распылив баллончик в лицо полицейским, Соня и Оля пустились бежать. Было нелегко: под ногами лёд, дорога плохо освещена. Девушки забежали в промзону. Соня знала это место: год назад здесь проходила подпольная квир-секс-вечеринка. Она попыталась пробраться в знакомый лофт в надежде укрыться там, но всё было заперто. Дальше бежать было некуда — тупик.
Девушки спрятались за трансформаторной будкой и попытались отдышаться. Через несколько минут их нашли бойцы Росгвардии в масках и с автоматами. Соня попыталась распылить в лицо одного из них остатки перцовки. Не получилось: в баллончике почти ничего не осталось, а лицо силовика было закрыто шлемом.
На Соню надели наручники. Через несколько секунд задержали и Олю. Та «на пике адреналина» оголила перед полицейскими сформировавшуюся на гормонах грудь, чтобы доказать им, что не подлежит призыву. Те моментально отвели взгляд. Пообещали разобраться, что произошло. Оля закричала: «Я транс!». Росгвардейцы ответили: «Тогда так тебе и надо».
Девушек посадили в машину и повезли в отдел полиции. «Да не заберёт вас никто в армию! Кому вы такие нужны», — бросил один из конвоиров Соне по дороге. Но через несколько минут он говорил уже другое: «Если по паспорту мужик — то обязан служить». «Ёбаный лицемер, пиздабол», — ответила ему Соня. От адреналина, по её словам, страх перед силовиками испарился. Она сыпала оскорблениями всю дорогу:
— Я как будто со стороны смотрела, как будто это фильм. Менты были на взводе, пугали тюрьмой. У меня было состояние злого куража и отчаяния: я ничего не боялась и чувствовала только презрение к этой системе, к институту полиции, к государству, к армии.
В отделе полиции их с Олей посадили в крохотную камеру с холодными деревянными скамейками вдоль стен. Сдавая полицейским на хранение свою верхнюю одежду, Соня вытащила из пуховика эластичный резиновый шнурок и отдала его Оле. Чтобы — если кого-то из них всё же попытаются отправить в армию — было чем вскрыть себе вены. Оля засунула шнурок под стельку ботинка.
Пытаясь усложнить полицейским работу, Соня двое суток прятала в трусах свой паспорт. Телефон отдала, но разблокировать его отказалась. Сейчас девушка понимает, что это её спасло. Как и то, что телефон был тщательно зашифрован. Если бы сотрудники получили к нему доступ, она бы подставила и себя, и своё окружение под массу статей — от «пропаганды ЛГБТ» до «дискредитации армии».
В камере Соня и Оля шёпотом обсуждали, что их ждёт. Армия пугала Соню гораздо сильнее колонии. «В тюрьме тебе не нужно быть мужиком, там нет этой обязательной армейской маскулинности. Ты просто сидишь свой срок. Я даже прикидывала, как буду контрабандой возить туда гормоны», — вспоминает она.
Сейчас Соня признаёт, что воспринимала перспективу оказаться в тюрьме «через розовые очки»: она считала, что представления о жёсткой кастовой системе в российских колониях преувеличены, и в категории «опущенных», в которой обычно оказываются транс-женщины, себя и Олю не представляла.
В тюремную касту «опущенных» часто попадают квир-люди. Они становятся самыми бесправными заключёнными: едят отдельно от всех, выполняют самую грязную работу и нередко подвергаются сексуализированному насилию.
За применение насилия в отношении представителя власти в России предусмотрено до пяти лет лишения свободы, а если насилие признают опасным для жизни — до десяти лет. В современной российской практике эта статья часто используется как репрессивный инструмент: людей заключают под стражу даже за брошенный в сторону полицейских пластиковый стаканчик или пластиковую же бутылку, а в 2019 году участнику московских протестов Евгению Коваленко дали 3,5 года колонии за брошенный в сторону омоновца мусорный бак. При этом сотрудник находился в бронежилете и каске и не получил никаких травм.
Полицейские периодически обменивались сальными шутками: «Они ржали, что я их сейчас изнасилую прямо в отделе, — вспоминает Соня. — Мол, сейчас наброшусь и отсосу без согласия».
По мнению девушки, большинство полицейских были от неё «в ахуе»: она не стеснялась говорить о себе в женском роде и рассказывала о своей идентичности. Только один из помощников следователя, молодой парень, вежливо спросил, как к ней обращаться.
Олю, судя по материалам дела и рассказам близких, на допросах пытались спровоцировать: спрашивали, почему она носит жёлтые шнурки, знает ли, что в нулевые такие носили антифа, имеет ли она отношение к ним. Допытывались, кем ей приходится Соня — они просто друзья или сексуальные партнёры?
Впрочем, не все реакции были негативными. Полицейский, который вёз Соню и Олю на психиатрическую экспертизу, с детским любопытством расспрашивал их об интимной жизни. «Как трансы занимаются сексом?» — интересовался он. «У меня хуй, догадывайтесь сами», — отвечала Соня. Полицейский смеялся.
Следователь, по словам Сони, тоже попался адекватный. Он будто по-человечески понял поступок Сони и даже в шутку говорил им с Олей: «Надо было просто ногу сломать, и никого бы не забрали». Ещё он по собственной инициативе направил Олю на повторную медкомиссию, чтобы заново определить, годна ли она к службе. Соня не понимает, взыграли ли в нём человеческие чувства или он просто следовал инструкциям, но как минимум поэтому считает, что не зря провернула авантюру с баллончиком.
Девушек отпустили из полиции под подписку о невыезде. На время следствия Соню обязали не покидать Москву и вернули личные вещи. Получив обратно свой телефон, Соня тут же позвонила отцу и рассказала, что с ней произошло. Отец, по её воспоминаниям, ответил: женщин не забирают в армию, с женщиной такого бы не приключилось, а значит, Соня — мужчина.
История для баров
Месяцы в ожидании суда Соня провела в тревожной атмосфере. Она решила «залечь на дно», почти не ходила на подпольные квир-вечеринки, которые до этого были важной частью её жизни. Иногда переживала, что окажется в тюрьме — хотя адвокат сказал, что реальный срок ей вряд ли грозит.
— Я боялась, что если дело привлечёт чьё-то внимание, они захотят сделать его политическим, — объясняет девушка.
Перед судом Соня прошла повторную психиатрическую экспертизу. Врачи, по словам девушки, сперва отчитали её: мол, беззаконие надо сначала претерпеть, а уже потом жаловаться. А потом пришли к выводу, что транссексуализм у неё не истинный. Это довело Соню до истерики. Когда она стала бить себя по ногам и плакать навзрыд, врачи, по её воспоминаниям, стали угрожать ей госпитализацией и галоперидолом. В итоговом тексте экспертизы отмечаются Сонины «эгоцентричность» и «склонность к самопопустительству», а также то, что она «считает себя цис-трансгендерной девушкой».
Суд назначили на конец апреля. Процесс прошёл быстро. Соня признала вину и, по собственным словам, «наигрывала раскаяние». Обошлось без заключения: ей назначили штраф в 40 тысяч рублей и обязали выплатить 100 тысяч женщине-полицейской в качестве компенсации морального ущерба. Соня испытала облегчение: «Всё это закончилось, и можно наконец-то уехать».
Для эмиграции она выбрала Казахстан. Процесс отъезда был болезненным и нервным. Приободрило неожиданное совпадение: когда она пошла в транспортную компанию отправлять 13 коробок своих вещей в Алматы, на кассе оказалась «очень красивая, высокая девушка», в которой Соня узнала транс-женщину. Она помогала Соне таскать коробки. «Было прикольно в рандомном месте встретить родную душу. Приятно видеть человека, который похож на меня». В аэропорт её провожали Оля и Ева, с которыми они сблизились после декабрьских событий.
Вскоре после переезда у Сони началась тяжёлая депрессия. Она считает, что это не связано с последствиями уголовного дела. По её словам, она добавила в гормональный режим новый препарат, побочный эффект которого — усугубление депрессии. Со старой работы — аналитиком в банке — она уволилась, новую не нашла: в одно место не взяли из-за судимости, в другое — из-за трансгендерности.
В конце 2025 года в Казахстане приняли закон о «запрете пропаганды ЛГБТ», аналогичный российскому. Пока Соня искала работу, она превысила легальный срок пребывания в стране и её выдворили. Девушке снова пришлось переехать, на этот раз в Сербию.
В первые же дни в Белграде Соня начала ходить на свидания. Новым знакомым она рассказывает о злоключении с баллончиком и уголовном деле. «Хорошо, что из этого можно хотя бы извлечь крутую историю для баров», — шутит она.
Соня говорит, что не травмирована произошедшим, но детали истории вспоминает с трудом, хмурясь и перескакивая на пространные рассуждения. В Белграде Соня выходит на улицу с той же синей сумкой, в ней — тот же самый перцовый баллончик.
Оля пока остаётся в России. Ей диагностировали шизоаффективное расстройство и признали негодной к службе в армии.
Соня говорит, что о своём поступке не жалеет — и если бы пришлось, то сделала бы это снова:
— Я не уверена, что принимала правильные и рациональные решения. Но главное, что Оля на свободе. Если считать жизнь в России свободой.
