Мы в «Новой вкладке» стараемся следить за тем, как живут герои, вещи и явления, которые мы описываем. Обычно мы наблюдаем за развитием событий с дистанции, но история Григория Скворцова, обвинённого в госизмене и приговорённого к 16 годам строгого режима по делу, которое даже видавшие виды адвокаты сочли абсурдным, для меня стала исключением. Потому что это мой друг. С недавних пор между нами есть дистанция чисто физическая: Гришу отправили в исправительную колонию № 5 города Коряжма в Архангельской области, почти в тысяче километров от дома. Недавно мы с его другом Никитой эту дистанцию преодолели, и я решил написать о том, как это было.
В рубрике «Дневники» мы публикуем авторские колонки, в которых журналисты делятся собственным опытом. Это личные истории, в которых чувствуется нерв времени. Времени, в котором мы все сейчас живём.
— Да не заматывай ты бумагу скотчем, они потом подтираться будут и жопами к ней приклеятся!
Я сижу совершенно осоловевший и чувствую себя героем пьесы «Человек из Подольска», который попал в полицейский участок и оказался там в куда более сюрреалистической ситуации, чем можно было ожидать. Пока мы ехали в исправительную колонию, я готовился к чему угодно, но уж точно не к каскаду смеха и шуток.
Но трое сотрудников колонии, которых сегодня определили на приёмку посылок, лучатся хорошим настроением. Сейчас они со смехом обсуждают, стоит упаковывать в скотч привезённую кому-то туалетную бумагу, которая и так уже изрядно упакована, или не стоит (по правилам-то надо). Все вместе мы теснимся в фургоне-теплушке, который выполняет роль комнаты ожидания — я, наш с Гришей Скворцовым друг Никита, женщина в форменной куртке, которая распоряжается процессом, девушка с овчаркой для обнюхивания передач, мужчина, который дербанит пачки сигарет и осматривает их поштучно, и местная таксистка, которая помогает визитёрам отправить передачу и не облажаться (то ли на общественных началах, то ли у неё такая шабашка). Не облажаться почти нереально: мы вот не справились, пытаясь впихнуть продуктовый перечень из сорока пунктов в двадцать строк бланка, а она справилась. Чистая магия.
Фургончик стоит метрах в ста от центральных ворот исправительной колонии № 5 города Коряжма. Солнечный морозный день, коптит котельная, с территории доносится звук громкоговорителя, который с тех пор, как мы тут торчим, ещё ни на минуту не заткнулся. На подоконнике в фургончике — чайник и маленькая иконка Богоматери, у которой кто-то проковырял глаза шариковой ручкой — то ли от скуки, то ли из протеста против несовершенства мира.
Женщины, мужчина и собака продолжают свою весёлую возню, разбирая и заново упаковывая содержимое посылок для заключённых. В нашей передачке — 80 бич-пакетов, я никогда не видел столько доширака разом за пределами магазина. Каждый из них должен быть вскрыт. Ладно хоть пакетиков с бульоном это не касается. Участники процесса без остановки шутят и дружелюбно переругиваются. Мне бы надо записывать или запоминать, я же знаю, что предстоит писать эту колонку, но у меня такое похмелье, что я вообще не вывожу.
Вскоре в вагончик вваливаются ещё двое мужиков — наших с Никитой товарищей по несчастью: что в плане ситуации, что в плане похмелья. Женщине в форменной куртке достаточно короткого взгляда на них:
— Алкогольные напитки употребляли накануне?
— Да! — с отчётливой гордостью в голосе говорит один.
— Нахрена вот вы это делаете, если знаете, куда прётесь, а?
Я думаю, она знает ответ, а ругается чисто для проформы. Видимо, это обычная ситуация, потому что те, кто приезжает издалека, ночуют в городе накануне утренних свиданий, а что ещё делать вечером в Коряжме, кроме как бухать, решительно непонятно.
Ничего плохого не хочу этим сказать про Коряжму, небольшой сонный городок на юге Архангельской области. Тем более что на фоне нашего с Никитой путешествия её посещение можно считать ярким событием. Три с лишним десятка часов созерцания заснеженных деревьев и полупустых посёлков по пути из Перми и обратно. Подумываю взять записи с видеорегистратора, перевести в ч/б и продать на аукционе под видом утраченного фильма покойного Белы Тарра. Вырученные деньги направим Скворцову на счёт, а там уж пусть разбираются.
В какой-то момент в этих пустошах растворяется даже диалог, от которого остаётся только форма, не позволяющая отключиться от реальности. Что именно при этом говорится, вообще перестаёт быть важным.
— Приём лома цветных металлов.
— Ха-ха, и правда.
— Прибрежная защитная полоса.
— Хы.
Сначала ты смеёшься только над смешными топонимами, а спустя несколько часов дороги любые топонимы начинают казаться смешными, если произнести их вслух. Немного гипнотическое состояние, из которого выходишь, чтобы заехать куда-нибудь поесть или переночевать. Заехали в Котлас, полюбовались на Малую Северную Двину — впечатление не испортило даже наличие на её берегу, собственно, Котласа. Переночевали в Кирове. Пообедали в головокружительном готическом особняке в посёлке Вахруши. Говорят, когда-то кожевенный магнат Вахрушев настоял на том, чтобы в просторном зале его особняка организовали пруд с живыми лебедями. Теперь здесь продают борщ по 36 рублей за тарелку. Ну и отлично.
В общем, на фоне этой спокойной медитативной поездки Коряжма оставила яркое впечатление. Ну ещё бы не оставить, учитывая, как там воняет. Крупнейшее предприятие Коряжмы — целлюлозно-бумажный комбинат группы «Илим». Оно настолько важное, что рулон бумаги размещён на гербе города. Как разместить вонь на гербе, тоже следовало бы придумать. Не знаю деталей технологического процесса, но время от времени город наполняется таким запахом, будто бумагу на ЦБК катают непосредственно из квашеного говна.
Помимо этого городок очень приятный и какой-то лиминальный: после восьми вечера люди полностью исчезают с улиц, и мы бродим по ярко освещённым пустым пространствам. В этот момент как раз звонит Скворцов поинтересоваться, как у нас дела. Телефоном в колонии удаётся пользоваться довольно часто (это легально), и мы, будучи под впечатлением от Коряжмы, интересуемся, как там у них в колонии на предмет запаха квашеного говна. Скворцов говорит, что терпимо, спасибо Господу и здешней розе ветров.
Мы тем временем прогуливаемся по аккуратным паркам и улицам Коряжмы, а остаток вечера проводим в баре. Бар, расположенный на центральной площади города, оказывается инфернальным местом, в которой свалена в кучу мебель и паллеты с бутылками. За столиком в углу сидят полуспящие персонажи, от которых иногда доносятся реплики вроде «В СССР за вредность молоко давали, ряженки разные давали, хуяженки». На столе у них абсолютно невыносимое сочетание напитков — пиво в стаканах и бутылки клубничного ликёра типа «Для милых дам». Короче, именно та атмосфера, что нам сейчас нужна.
Понимал ли я, что на следующее утро по приезду в колонию мне захочется выстрелить себе в голову из дробовика? Разумеется. Даже думал, что будет хуже, но работа сотрудников ФСИН, которые ведут себя так, словно пакуют не посылки для заключённых, а сладкие подарки для детей, поднимает мне настроение. Атмосфера тут тонизирующая ещё и потому, что в фургончике всего три градуса тепла. Я заполняю документы, вполглаза глядя за тем, как Никита помогает переупаковывать привезённые нами продукты.
Это полезный опыт, потому что на практике вскрывается много неочевидных вещей. Допустим, взять запас больших пакетов и скотч мы могли бы догадаться (мы не догадались, сотрудница колонии подарила нам скотч и попросила привезти в следующий раз), но то, что пакетов, призванных вместить 20-килограммовую передачку, должно быть именно два, вообще не очевидно. Почему два? Потому что заключённый сам должен нести пакеты до своего отряда. А у него ведь две руки. Было бы три, можно было бы три пакета. Такая логика.
Посылку, кстати, разрешается получать лишь раз в квартал. Именно поэтому в ней много долгоиграющих объёмных продуктов типа бич-пакетов. Пять наших сумок магическим образом умещаются-таки в два пакета. Мы помогаем сотрудникам дотащить наши и чужие передачки до проходной, а потом остаёмся в фургончике с двумя перегарными мужиками.
— Чё, пацаны, на свидание тоже? — не выдерживает молчания один из них.
— Нет, блядь, просто так тут тусуемся, — думаю я, но вслух, конечно, просто утвердительно хмыкаю.
Диалог на этом затухает, и мужик со скуки слоняется по вагончику туда-сюда. Когда ему надоедает и это, он начинает шевелить всякие бумажки в файликах, приколотых к стене на кнопки. Оказывается, один из этих файликов и полагается шевелить, потому что он висит здесь для устрашения и вразумления посетителей: в нём перечислены предметы, которые разные визитёры пытались пронести в колонию, и штрафы, которыми их за это наказали.
— Свёрла для дрели металлические, пять штук — пять тысяч рублей, — читает вслух мужик. — Банка пива алюминиевая — пять тысяч рублей. Бутылка водки 0,25 — пять тысяч рублей. Зарядное устройство — 25 тысяч. Флакон с зелёного цвета субстанцией растительного происхождения…
Мужик оказывается не лишённым артистизма. Он картинно замирает, как кот, на которого надели шлем из ананаса, и кричит, выдержав паузу:
— Блядь! Они бы, может, сразу просто в автозак тут грузились да сразу за ворота заезжали? Протащить наркоту на свиданку, дебилы, сука.
Тут уже и мне становится весело в этой компании, но мужиков вызывают по телефону, и они уходят, а минут через десять настаёт и наша очередь. Мы пересекаем площадь перед главными воротами, затем — тройной периметр из металлических дверей, и наконец оказываемся в тесном помещении переговорки. Спустя минуту нахождения здесь я начинаю понимать людей, которые, презрев конские штрафы, инстинкт самосохранения и здравый смысл, пытались протащить сюда хотя бы баночку пивка.
Помещение разделено перегородками на три кабинки, в каждой по паре стульев перед толстым стеклом и телефонная трубка. Всё, как в западном кино, только более обшарпанное, а роль пуленепробиваемого стекла выполняет толстый кусок оргстекла, для верности проложенный сеткой-рабицей. В трубку, что характерно, слышно намного хуёвее, чем без трубки, поэтому удобнее просто орать сквозь мутноватое стекло. Это уже как-то не по-киношному.
Нам, впрочем, орать особо не приходится, потому что говорит в основном Скворцов. Его только что завели в такую же кабинку по ту сторону стекла и посадили на стул, он в чёрной ушанке и чёрно-серой толстовке. Почти не изменившийся с последней встречи, слава богу.
Как и передача посылок, такие кратковременные свидания положены осуждённому на строгом режиме всего лишь раз в квартал, поэтому три часа хочется использовать по-максимуму. Тянутся они при этом невообразимо долго. Не потому, что слушать Скворцова неинтересно, просто телефоны и часы (даже пластиковый браслет) у нас отобрали, а стрелки часов, висящих над входом в это тесное пространство, застыли, наверное, много месяцев назад. Я прикидываю время только по яркости солнечного света, который виден за окошком за спиной Скворцова. Ещё там можно различить коптящую трубу котельной и больше ничего: пыльное стекло мешает распознать детали. Трудно отогнать от себя мысль, что эту перегородку я сейчас могу тупо выдавить относительно лёгким нажатием. В действительности плотность этой перегородки — шестнадцать лет чистого времени. Эту мысль отогнать ещё труднее.
Тем временем Скворцов, узнав последние новости (у них там только государственное ТВ, по которому некоторые новости — например, про школьника, зарезавшего чиновника Роскомнадзора, — просто не показывают) устраивает что-то вроде перформанса. У этого человека всегда была куча энергии и идей, а теперь они попёрли в десятикратном размере: начав с концепции собственного медиа и публицистических трактатов о ситуации в России он непонятно как перескакивает на анализ стихотворений Александра Введенского. Мы с Гришей и Никитой вообще-то не бог весть какие интеллигенты и раньше про книги никогда не разговаривали, но именно поэзия Введенского почему-то безумно впечатлила Скворцова. Он яростно жестикулирует за перегородкой и вертит руками в воздухе, иллюстрируя, как противоположные образы в стихах меняются местами:
Александр Введенский (1904 — 1941) — русский поэт, драматург, детский писатель. В 1941 году был арестован в Харькове, где тогда жил, по обвинению в контрреволюционной агитации. По одной из последних версий, был этапирован в эшелоне в Казань, но в пути скончался от плеврита. В 1964 году был полностью реабилитирован.
кувыркаются светила
ночь пигменты посетила
ночь лежит в ковре небес
ночь ли это? или бес?
От поэтики Введенского Гриша непостижимым образом переходит к вопросам устройства лагерной параши. К счастью, изучение этого предмета для него не вынужденное — его просто очень впечатлило нахождение в пермском СИЗО, частично расположенном в ветхом памятнике архитектуры регионального значения, известном как «тюремный замок». Чтобы смыть за собой говно в туалете этого замка, нужно было приподнять тяжёлый шар из тряпок, который затыкал трубу, а затем, когда вода проливалась, кинуть шар обратно. Нисходящий поток воды при этом был такой силы, что говно разбрызгивалось в нехилом радиусе. Гришу это обстоятельство поражало не меньше, чем поэтические образы Введенского.
Мы спросили, почему он не присылал нам чертежи этой параши, ведь, пока Скворцов сидел в СИЗО, он буквально заваливал нас письмами самого разного содержания, включая, например, собственноручно начерченный им график, в соответствии с которым срал его сосед по камере, решивший, что тюремные понятия позволяют срать только в определённые часы. В большом тексте про Скворцова я даже ссылался на этот эпический документ.
В общем, оказалось, что чертёж тюремно-замковой параши Гриша, конечно же, тоже отправлял, но мы его не получили. Видимо, цензоры «тюремного замка» решили, что это внутренняя информация, имеющая важное политическое значение, которое мы можем не распознать. Скворцов уже один раз посылал вовне данные, значение которых не распознал, вот и сидит теперь за этой сраной перегородкой.
Примерно так прошли три часа свидания. Помимо прочего Гриша поинтересовался новостями о мирных переговорах между Россией и Украиной: этому событию он придаёт особое значение, так как уверен, что «сделка» будет сопровождаться обменом политзаключённых. Я своё мнение на этот счёт держу при себе, но, скажем так, считаю эту вероятность отличной от нуля — в том числе поэтому Гришина группа поддержки старается делать всё, что может хоть как-то помочь в гипотетическом будущем.
Ну, и другие пожелания Скворцова тоже стараемся выполнять. Мне он посоветовал попробовать читать сборник Введенского задом наперёд, пространно объяснив, что так правильнее и интереснее, и тогда знакомство с поэтикой Александра Ивановича начинается с прощания. «Там человек, как тетрадка», — восторженно описал Скворцов.
Вернувшись домой, я так и поступил. В конце сборника «Всё» под редакцией Анны «Умки» Герасимовой обнаружилась коротенькая поэма «Где.Когда», написанная в год ареста и смерти Введенского.
Что же он скажет рыбам и дубам: — Он не сумеет сказать спасибо. Река властно бежавшая по земле. Река властно текущая. Река властно несущая свои волны. Река как царь. Она прощалась так, что. Вот так. А он лежал как тетрадка на самом её берегу.
