Виталий Золотько — один из постояльцев шелтера для бездомных в Воронеже. Сюда он попал после того, как пять лет прожил в камере мусоропровода одной из многоэтажек. От холода и антисанитарии его ноги стали гнить и их пришлось ампутировать. Мужчина говорит, что если бы не это, он бы сейчас воевал в Украине в составе российской армии и брал бы родной Волчанск — городок в Харьковской области, в котором он провёл большую и довольно счастливую часть своей жизни.
Он всегда улыбается. Зубов почти не осталось, под глазами небольшие морщинки. Ему 45. Волосы тёмные, редкие на макушке — лысеет. На обеих руках нет нескольких пальцев, от некоторых остались фаланги. Ноги потерял: на левой отрезали ступню, на правой — до колена. Виталий сидит, немного сгорбившись, как будто не помещается в инвалидном кресле. Оно и понятно, ведь он почти два метра ростом.
Сейчас Виталий живёт в городском шелтере — небольшом двухэтажном здании с огородом в частном секторе Воронежа. Мы сидим с ним за столом в коридоре на первом этаже. Вечером светло-оранжевые стены, на которые наклеены листы с молитвами, становятся теплее от света лампы. Виталий размешивает сахар в чае, из угла в угол носятся чёрные котята. Со второго этажа доносится монотонная речь — там идут новости по телевизору.
— Вот Сталин, к примеру, убивал. Репрессии были, знаешь? А тут иначе всё: идёшь добровольцем и деньги получаешь. Подписал контракт и воюй. Сам же пришёл. Плохо что ли? — Виталий делает паузу. — Чай будешь?
Иногда он достаёт из-под стола руки и жестикулирует. Когда замечает это за собой, убирает их и виновато улыбается. Ему, видимо, неловко показывать покалеченные после обморожения и ампутации пальцы.
Детство с песнями Цоя
Виталий Золотько родился во Владивостоке в начале 80-х. Отца, военного лётчика, перевели в Украину, когда мальчику было пять лет, и семье пришлось переехать в Волчанск — город у границы с Белгородской областью. Мать занималась домом, а старший брат «серьёзными» мальчишескими делами. Жили вчетвером с овчаркой в двушке в небольшом трёхэтажном доме.
— Пёс сам мусор выносил. Я ему пакет даю, и он бежит. Знал, куда пакет поставить. Ты пока выйдешь из дома-то, он уже и дела свои сделает. Умный был. Видела когда-нибудь такое? — рассказывает Виталий. Он немного морщит нос, пытаясь скрыть улыбку, когда вспоминает о любимой собаке.
В детстве он почти всё время проводил со старшим братом, хотя тому это не слишком нравилось, особенно когда он шёл гулять.
— А меня в его компании девчонки сильно любили, ведь я маленький. Всё время по головке гладили. Сидят на лавочке и песни поют, а я слушаю. Движение субкультурное какое-то у них было, Цоя пели…
Старший брат Виталия окончил музыкальную школу, где учился играть на аккордеоне, потом сам освоил гитару, играл в группе. Про себя Виталий говорит, что ему был больше по душе спорт: ходил на бокс и баскетбол.
— Я вообще когда бомжевал, — Виталий произносит это слово шёпотом, — часто брата вспоминал. Когда он на заочке учился в Харькове, после экзаменов столько смешных историй привозил. Помню, приезжает и рассказывает, что то ли негры, то ли вьетнамцы селёдку в общаге жарили. Вонь стояла!
После школы Виталий поступил в колледж на экономическую специальность, потому что «всё на свете сможет посчитать». Правда, на пары почти не ходил: приходилось подрабатывать, где попало, чтобы на что-то жить. Рассказывает, что ездил по всей Украине и иногда в Белгород на разные стройки. На вопрос, кем он хотел стать в детстве, Виталий отвечает, что было не до желаний:
— Мы всегда бедно жили, поэтому толком ни о чём не мечтал. Да что мы… Вся страна. Выживали, одним словом. Эскадрилью распустили, и лётчикам жрать было нечего. Отец и кум неизвестно где нашли гробы деревянные и поехали в Запорожье на еду менять. Они ментам деньги все раздали по дороге, ментам тоже кушать что-то надо. И вот — снова менты и снова деньги просят. Делайте, что хотите, говорят. В итоге крышку гроба им отдали и дальше поехали. Такая жизнь была. Да в России то же самое.
О родителях Виталий почти ничего не рассказывает. Он молчит, долго смотрит перед собой и только изредка односложно отвечает: были добрыми, заботливыми, хорошими людьми, делали всё, чтобы прокормить семью, умерли от старости.
— Я вот что скажу… Когда по подвалам шатался, чтоб переночевать зимой, их вспоминал. Хочу попросить у них прощения. За всё, — Виталий поджимает губы. Он добавляет, что у него никого нет. Брат давно умер от неизлечимой болезни, названия которой Виталий не знает.
Он не называет имён ни родителей, ни брата — видно, что ему больно вспоминать.
— А как же друзья? — спрашиваю я.
Виталий вздыхает, достаёт из кармана джинсов сигарету и молча удаляется во двор, надевая капюшон потрёпанной толстовки. Снаружи на двери висит объявление о наборе добровольцев на войну. Рядом с дверью — картина с морским пейзажем и надписью «Крым 2022».
Жизнь у мусорки
В 2017 году Виталий уехал из Волчанска в Воронеж. Почему — не отвечает.
— Да какая разница-то? Неважно, — Виталий улыбается и приподнимает брови. — Я вообще считаю, что человек ко всему приспосабливается.
Постояльцы шелтера тоже не знают, почему мужчина покинул Волчанск. Кто-то говорит, что Виталий уехал «случайно», а кто-то предполагает, что из-за кризиса в стране. Руководитель приюта Виктор Кочнев, седой высокий мужчина лет шестидесяти, говорит, что Виталию пришлось бежать от приближающейся войны: «Глянь, что Сатана сделал. Раньше друг к другу ездили, а сейчас…»
Когда Виталий спал после приезда на воронежском вокзале, у него украли паспорт,. Он стал подрабатывать на стройке и в службе по вывозу мусора, но все деньги уходили на еду и выпивку, а жил, где придётся. Его часто задерживали полицейские, но отпускали: у него украинское гражданство, и взять с него нечего, говорит Виталий.
Когда денег совсем не стало, мужчина начал копаться в мусорках. Но там он чаще находил книги, чем еду. Читал. Названий книг не помнит, в основном попадались детективы. А сейчас просит меня принести «Мастера и Маргариту».
У него спокойный голос, который подошёл бы врачу или работнику музея, но не тому, кто почти пять лет он жил в камере мусоропровода в одной из многоэтажек Воронежа. Но рассказывать об этом Виталий тоже не хочет:
— Зимовал там. Крысы, вонь, сырость. Трубы текут, потому что их никто не чинит. Сидишь и ждёшь, пока время пролетит. Нечего тут рассказывать. В подвале ни разу не была?
Мы с руководителем шелтера Виктором Кочневым стоим во дворе приюта. Будка с чёрно-белой дворняжкой ходит ходуном: собака рада видеть хозяина. Ветер дырявит уши, снег лениво падает на спящий огород. Летом постояльцы шелтера сажают здесь овощи. Кочнев показывает мне фотографии.
На первом снимке Виталий в кепке и грязноватой куртке сидит в инвалидном кресле и держит пакет с продуктами. Это весна 2024 года. Мужчину нашли в мусоропроводе одной из многоэтажек и сообщили в приют для бездомных. У Виталия сгнили ноги из-за сильного обморожения и то же самое начиналось на пальцах рук. Чтобы он не умер от заражения, пришлось ампутировать ноги и несколько пальцев на руках.
Другое фото сделано спустя несколько дней спустя после операции. Виталий сидит на больничной койке в голубой футболке, с кровати свисает правая штанина и забинтованная левая нога без ступни. У него выпирают ключицы, впали щёки, круги под глазами.
Через две недели Виталия отвезли в шелтер в селе Верхняя Тишанка, где он сразу нашёл себе занятие — стал пилить дрова: «Сидишь туда-сюда пилой, делов-то». И разводил уток.
— У нас утки яйца не несут, мне сказали. Ну и предложили с ними повозиться. Было всего три утки. Первая подарила девятнадцать утят, вторая — шестнадцать, а третья — двенадцать. И все выжили, — гордо заявляет Виталий.
Он жалеет, что не знал о приюте, когда приехал в Воронеж — тогда всё могло бы сложиться по-другому, и всё время просится в сельский шелтер, где лес и запах хвои.
«Я бы хотел взять Волчанск»
В полдень мы с Виталием снова сидим за столом, говорим почти шёпотом, невольно потакая негласной тишине. Далёкий свист ветра протискивается сквозь оконные щели. На кухне по радио поёт Татьяна Буланова.
Виталий разглядывает валяные серые варежки. Он сам их сшивал из половинок, которые в приют привозит Кочнев: шелтер собирает гуманитарку для российских военных на фронте. Виталий достаёт из пакета с варежками единственные бежевые и протягивает, пытаясь подавить смущение: мол, дарю. «Видишь, дорожка? Петля за петлёй, — объясняет он, как сшивать рукавицы, заботливо проводя по ниткам покалеченными пальцами. — Это несложно».
Сегодня Виталий радуется: узнал из статьи на Яндекс.Дзене, как получить паспорт.
— Вы хотите домой?
— Нет там ничего. Новости что ли не смотришь? Побыстрей бы это закончилось всё.
По первому запросу про Волчанск в интернете — фотографии дымящихся руин и обугленных деревьев, которые тянутся к небу.
Виталий называет Волчанск своей родиной.
— А кем вы себя считаете?
— Русским, конечно. Вот взять Киев, Одессу, Харьков — там нормальные ребята. От Львова нацисты начинаются, нелюди. Бандеровцы. Людей довели, понимаешь? Это ж всё от безысходности. Когда Майдан только начинался, наши парни [из Волчанска] ездили в Киев за 300 гривен пострелять… Не знаю, в кого. Денежки нужны всем, — на последней фразе Виталий цокает и вздыхает.
— Путин вообще молодец. Он народ чистит от алкашей, наркоманов и бомжей, — мужчина заговорщически наклоняется, переходя на шёпот. — Когда ты в последний раз видела бездомных? Нет их нигде, на СВО они.
— Вы бы пошли воевать, если б не ноги?
— Конечно! Мочить гадов надо.
— А Волчанск?
— Я бы хотел его взять. Всё там знаю, — после этих слов Виталий проваливается в воспоминания и грустно улыбается, думая о городе. Он потирает руки и со вздохом покачивает головой.
Жить
Около пяти вечера в шелтере начинается суета — значит, приехал Виктор Кочнев. Постояльцы нехотя выходят из комнат, им раздают поручения: почистить снег, вынести мусор, помочь повару. Слышны вздохи, недовольные стоны и шутки.
В небольшом шкафчике возле кухни — книги, которые подарили шелтеру жители Воронежа. В основном религиозная литература и журналы.
Здесь многие уверовали в Бога, как и Виталий. «А в кого ещё верить?» — он удивлённо смотрит на меня. Мужчина о чём-то напряжённо думает, а потом подходит к книжному шкафу.
— Вот, кстати, недавно кто-то принёс… Почитай. Там вся правда, — он протягивает мне книгу о Кришне.
Виталий говорит, что теперь живёт, чтобы жить и «может быть, чтобы кому-то помочь». И добавляет своё любимое: «Плохо что ли?»
По словам Виктора Кочнева, волонтёры обещали Виталию протезы, но их всё ещё нет. «И не будет — обманули», — считает руководитель шелтера. Он побаивается, что с протезами Виталий может начать пить: «Он небось вразнос пойдёт. Хотя кто его знает…»
После получения паспорта Виталий первым делом собирается найти работу, потом завести семью. Он очень хочет детей:
— За каждый поступок нужно отвечать. Я за всё ответил, теперь пора бы и пожить.
В книжном шкафу рядом с Библией теперь соседствует Булгаков, которого Виталий любит за магию и переплетение эпох. Ещё он любит стихи и гордится тем, что до сих пор может переводить с украинского. Чтобы доказать это, он набирает в поисковике в телефоне «стихотворения на укр» — первыми выпадают произведения Людмилы Куликовой. Виталий немного щурится, пытаясь рассмотреть текст.
Переводя, он делает паузы, несколько раз перечитывает слова. Когда ошибается, стыдливо качает головой и хмурится.
— Научи меня мечтать… Не вижу света. В этой жизни всё мрачно. Желаниям научи. Ещё, может быть, найдётся человек. И сбудется сердце… Станется… — Виталий останавливается, чтобы вспомнить, как это слово звучит на русском. — А! Ему, случится, сердце отдам. Песням и стихам, которые ты в детстве знал. Молю тебя, научи. Ты бросил меня и взял мои крылья. Всё погасло, нет уже ничего. Одна. И только мой голос дрожит, словно осеннего ветра луч… Сдох.
