«Всё это уже было, и оно закончилось»

2025 стал ещё одним годом потерь — личных и глобальных. Вспоминая его, авторы «Новой вкладки» рассказывают, что помогало им держаться на фоне разочарований и неоправдавшихся ожиданий. Некоторые искали утешение в истории, которая напоминает, что любая эпоха конечна. Другие обрели опору в здоровой злости и солидарности с коллегами. Многие погрузились в оцепенение, потому что на четвёртый год войны горе стало казаться рутинным и вездесущим. Но все стараются сохранять надежду, радоваться мелочам и находить даже в печальном опыте что-то жизнеутверждающее.

Олеся Остапчук: «В 2025 году я решила взглянуть в лицо всем оставшимся страхам»

Я хорошо помню 1 января 2025 года. Я пришла домой после празднования Нового года с друзьями, увидела, что парень, с которым мы расстались за два месяца до этого, даже не поздравил меня с Новым годом, и разрыдалась. Я довольно стойко держалась последние годы, когда реальность вокруг стремительно менялась в худшую сторону, была и фаталисткой, и стоиком. Но в 2025 году уже не выдержала. К началу года рухнуло всё.

И вот в свои 27 лет я сидела в красивом платье, по лицу тёкли чёрные с блёстками слёзы, окрашенные тушью и тенями новогоднего макияжа. Мужчина, с которым мы планировали строить семью, вычеркнул меня из жизни и даже не написал поздравление. Мне как-то теперь надо забирать кучу вещей, которые остались у него в другом городе.

Арендованная квартира в России, в которой я сижу и плачу, выставлена на продажу, так что с неё тоже скоро съезжать. А нужно как-то прийти в себя, потому что прямо сейчас надо идти и ухаживать за лежачей родственницей. О переживаниях, связанных с работой в журналистике и войной, я просто промолчу, но, естественно, они тоже никуда не делись.

В 2022 году было тяжело, но мне казалось, что чем больше времени будет проходить, тем проще мне будет дальше принимать решения, появится ясность, и на этих разломах я смогу выстроить хоть какую-то жизнь. В 2025 году я поняла: кажется, стало ещё хуже. Лично у меня пали последние бастионы, стало только больше неопределённости, и теперь вдобавок ко всему нет никакого ресурса для принятия решений. Я больше не могла ни думать о том, где мне жить, ни о том, как именно работать, ни о том, к чему все это меня приведёт. Все стало слишком травматичным.

Я решила, что в 2025 году мне нужно взглянуть в лицо всем оставшимся страхам. Я съехала с квартиры и не стала ничего снимать. Большую часть года я жила у друзей, кочевала по разным странам. Мне хотелось окончательно отпустить идею о доме. Я впервые не стала скакать из отношений в отношения. Раз семья не сложилась, что ж, я хочу это отгоревать и найти опору в себе. Медиарынок в 2025 году оказался в зоне ещё большей турбулентности, чем прежде. Логичнее было бы держаться за рабочие места, но я уволилась из издания, в котором проработала пять лет, и это тоже ощущалось как серьёзное расставание.

В моменты, когда мне больше всего нужна была поддержка, жизнь внезапно била ещё сильнее. Не могу сказать, что в этом году было время полноценно расслабиться.

Исходя из тональности текста, здесь должна быть какая-нибудь волчья цитата из разряда: «Сколько ссадин и вмятин. Столько сил, чтоб принять их». Но я не то чтобы верю в концепцию «всё, что нас не убивает, делает нас сильнее». Зато верю в то, что ужасные вещи, которые с нами случаются, нередко раскрывают нам на что-то глаза. А ещё на их фоне проще заметить ту поддержку, любовь и свет, который дают нам близкие или случайные люди, оказавшиеся рядом.

Я часто пишу на тяжёлые темы, герои моих текстов сталкиваются с потерями, умирают. И на фоне этого практически всегда есть неравнодушие и большая любовь, которые важно не проглядеть. Под конец года я писала для «Новой вкладки» текст про семью Усольцевых, которая пропала в тайге. Находясь на месте поисков я поняла, что иногда ситуация не просто трагическая, иногда нам приходится учиться выдерживать длительную фрустрацию и неопределённость. В тексте есть ответ на вопрос, как это выдерживают волонтёры поисковых отрядов и профессиональные спасатели.

К концу этого года я поняла: внутренние опоры — не просто попсовое выражение из психологии, потому что когда они в тебе, фиг их кто разрушит.

Я нашла себе новую работу — в «Новой вкладке». Я нашла себе дом — сняла квартиру. Правда, и здесь с нюансом: окна выходят на озеро, где когда-то умерла моя мама. Я думала, варианта два: либо я сойду с ума от ночных кошмаров, либо окончательно приму свою непростую жизненную историю. И мне кажется, важный итог моего года — то, что у меня получилось практически всё принять. Питерская художница Софья Игинова так вдохновилась этой историей, что пишет теперь мой портрет у этого озера. Неплохой пример того, как внутренняя боль перерабатывается в нечто красивое.

В общем-то и писать про тяжёлые темы, мне кажется, лично мне было важно, потому что когда-то, когда я была один на один с большими жизненными потерями, рядом не было почти никого, кто мог бы взглянуть на мою историю тёплым сочувствующим и объективным взглядом. Часто мы журналисты так смотрим на истории своих героев. И, перерабатывая их жизненный опыт в текст, создаём некий связный нарратив, который может иногда помочь принять произошедшее.

Опыт потери, с которым сталкиваются люди, не обратить вспять, часто бывает так, что ничего уже нельзя исправить и остаётся только горевать. Но этот опыт всё ещё способен пробудить что-то в других людях. Лучше бы его не было, но если уж он есть, то, наверное, мне стоит и в нём поискать что-то жизнеутверждающее, даже если кажется, что тьма кругом только сгущается. Пожалуй, это главный вывод из моего 2025 года.

Саша Морошкина: «Фиксируя пиздец, не забывай обращаться к свету»

Единственное новогоднее желание, которое я, как и многие, загадываю уже три года подряд — чтобы закончилась война. Но она всё никак не заканчивается, и люди продолжают погибать. Три года я старалась держаться в своём уютном пузыре из приятных людей, много работать и внутренне иммигрировать, но осенью пузырь как будто лопнул и совсем поплохело. Проблемы со здоровьем, череда смертей близких и не очень друзей… Даже наша любимая старенькая кошка, которая долго болела, но держалась, ушла за радугу.

Не осталось больше смысла ни в текстах, которые ничего не меняют, ни в оптимизме, ни в надежде. А потом я прочитала прекрасную колонку Лены Ярмизиной (Лена, пиши их чаще!). Как удивительно, что текст про онкозаболевания может дать надежду и подбодрить.

Второй точкой опоры стало интервью искусствоведа Наума Клеймана. В нём он подробно рассказывает про военное детство и репрессии, но один эпизод особенно резонирует: «Они думали, что они хозяева вечности, но эта вечность кончилась через шесть лет, когда Сталин умер».

Наверное, так я под конец года сформулировала для себя новый смысл: фиксируя пиздец, не забывай обращаться к свету.

Иван Козлов: «Не засиживайтесь во „внутренних покоях“»

Итоги чего? В смысле, итоги года? Господи боже мой, а он уже кончается что ли? Я вообще ничего не понимаю, он когда успел-то? По ощущениям месяца три прошло или типа того.

Самое досадное в этом смысле, что есть, что вспомнить и чем похвастаться. В одной моей жизни в этом году я написал самый читаемый текст на «Новой вкладке» (не вставая со стула, чем отдельно хочется флексить), съездил во все регионы, в которые хотел (в том числе посетил могилу любимого художника в Ярославле), позаботился о здоровье и закончил большой блок бытовых дел, причём даже почти не залил квартиру, когда ставил водяной фильтр. В другой своей жизни я вырастил несколько сотен литров винограда и постиг дзен, несколько месяцев сидя почти в полном одиночестве.

Но всё это проходит как-то по касательной. Видимо, это чисто психологический эффект, когда моральная усталость, фрустрация и тревожное ожидание непонятно чего настолько забивают твою оперативку, что становится сложно жить (простите мне ради бога эту паскудную терминологию из инсты) в моменте. Жить в России нелегко, жить в моменте нелегко, жить в России в моменте вообще пиздец. В прошлом году я писал, что если так дальше пойдёт, то надо будет уходить в монастыри. Под конец года думаю, что, напротив, слишком засиделся во «внутренних покоях», и хочу пожелать себе и вам активнее выходить за периметр собственных механизмов психологической защиты.

Как раз слушал последний альбом «Кровостока», в частности песенку «Батя» со строчками «Ты не копи вопросы в себе», — учил меня батя, вычищая дол. — «Ты выноси вопросы вовне. Тело — в печь, голову — на кол». Хороший, кстати, альбом получился, в лучших традициях.

Кира Ракуса: «Пока эта злость не стала отчаянием, ты живой»

В этом году я видела тех, кого обычно вижу только на созвонах и чьи имена встречаются под текстами. Это редакторы и журналисты, которых знаю с прошлого года. Если честно, это было как в рекламе M&M`s, хотелось ущипнуть себя и спросить: «А они настоящие?!» Оказалось, да: из плоти, крови, из журналистской раны, которая, кажется, ноет с 2022 года.

Глядя на них настоящих, я поняла, что у этой боли есть продолжение — злость. Мы злимся, потому что вынуждены молчать, устали боятся, потому что бесит вот эта вся тупорылость, которая становится российской идеологией. Поняла, что разучилась злиться, но заразилась ею от настоящих. И на самом деле рада этому: значит, я не привыкла! Привычка — страшная вещь: последние полгода-год меня уже ничего не удивляло. Было понимание, что если заболит, то перестанет, да и вообще — жизнь-то продолжается, горе временно.

Но теперь, вернув себе злость, вернув общность, я не только стала вновь думать о России, но и о журналистике: нужны ли мы друг другу, журналист ли я, может быть, я в профессии по инерции? Эта злость, наверное, ответ на вопрос, почему всё-таки нужны.

Но когда что-то болит, это не значит, что всё хреново. Это значит, что ты неравнодушен. И пока эта злость не стала отчаянием, ты живой.

Вика Солькина: «Хочу однажды вернуться в Сыктывкар и выпить кофе с шаньгами»

Вроде в 2025-м у меня много всего произошло, но не складывается из этого цельная история. Ну и ладно, это же не лонгрид, пусть будет хаотичный набор воспоминаний.

Всплывает картинка из января: я встречала Новый год, обсыпав лицо блёстками, которые принёс парень моего лучшего друга. Собираясь домой глубокой ночью, они долго спорили, стоит ли им садиться в такси в таком виде.

Или вот февраль, когда я, возвращаясь из командировки через Краснодар, забежала в местный независимый книжный, который за несколько месяцев до этого сгорел. Книжки, которые купила я, спасли из пожара и высушили, но вода придала им волнообразную форму. Одну из них издали в No kidding press — прекраснейшем независимом издательстве, которому в январе пришлось закрыться.

Летом случилось паршивое и трагичное событие и для меня, и для многих коллег: закрылся дорогой моему сердцу «Револьт-центр». Помню, как тревожно было от первых обрывочных новостей, а потом — очень горько и тяжело. Но всё же я очень хочу верить, что однажды смогу вернуться в Сыктывкар и выпить кофе с шаньгами в новом месте, которое придумают замечательные люди из «Револьта».

Из всего года только осень, пожалуй, была довольно приятным отрезком. Случилась пара спонтанных поездок (рекомендую, иногда это очень помогает перезагрузиться). Я наконец-то увидела Нижний Новгород не промозглой осенью, а в тёплом сентябре: любовалась Волгой, гуляла по берегу Горя-моря, уплетала пряники в Городце.

До зимы успела повидаться с кучей замечательных людей. Вообще весь этот год только люди (причём не близкие) и спасали меня от упаднических настроений. Разговоры серьёзные и не очень, короткие и многочасовые, с теми, кого я, может, больше и не увижу, оказались действеннее психотерапии. За это я очень благодарна уходящему 2025-му.

Честно говоря, я рада, что этот год наконец-то заканчивается. Никаких запросов к 2026-му у меня нет, я лишь осторожно надеюсь, что в нём будет поменьше потерь — и личных, и глобальных.

Анонимный автор: «Спустя три года горе стало таким рутинным, повседневным и вездесущим»

В 2025 году я написал в «Новую вкладку» полтора текста, да и куда-то ещё почти не писал. Для сравнения: после начала войны в 2022 году я писал по десять материалов в месяц. Тогда было, о чём рассказывать: весь ужас происходящего, казалось, невозможно выразить 33 буквами русского алфавита. Спустя три года горя не убавилось, но оно стало таким рутинным, повседневным и вездесущим, что я, откровенно говоря, от него задолбался и даже устал, что вообще-то не круто для журналиста.

В марте 2022-го я смотрел, как люди в штатском винтили свалившуюся на мраморную плитку женщину, пришедшую на антивоенный пикет; в 2023-м ходил по обломкам стёкол мимо догорающих после обстрела машин; в 2024-м перебежками от укрытия к укрытию в перерывах между сиренами наблюдал, как в полдень воскресенья никто не пришёл на участок выбирать президента.
2025 год стал для меня периодом рефлексии и попыток устоять на ногах. Я стал больше дорожить оставшимися, уехавшими и не уехавшими, друзьями. Увидел новые места, в которых полюбил (или просто приспособился) ориентироваться без онлайн-карт. Сильно переживал, когда машину моих близких на скорости 120 км/ч нагнал беспилотник (они целы).

Вообще-то это должен был быть абзац про хорошее и вечное, вроде рассветов, подсолнуховых полей и звёздного неба. Но в этом году на рассвете я видел быстро поднимающиеся ярко-оранжевые точки вылетающих ракет, в подсолнуховом поле — установку ПВО на огромном холме, а в звёздном летнем небе слышал объёмный звук пропеллеров разведывательного дрона.

Тем не менее я не нервничаю, ведь это не помогает. Думаю, что по большей части справился: у меня как будто бы всё хорошо, хотя страх перед спрятавшимся за углом очередным пиздецом периодически заставляет вглядываться и прислушиваться. Надеюсь, в 2026 году он не выскочит внезапно с грохотом и пламенем, и мне не придётся от него убегать. Тогда я смогу жить нормально, радоваться мелочам, любить, смеяться, быть журналистом и хорошим человеком, чего и вам желаю.

Вера Девятых: «Ты опять в этом жутком сне, где нужно убегать от монстров, а ноги не слушаются»

Честно говоря, сложно подводить итоги. Всё происходящее последние четыре года ощущается как бесконечный нудный сон. Кошмарный, невыносимый, и проснуться никак не получается. А когда открываешь глаза и думаешь, что вот-вот начнётся новый день, когда получится просто жить жизнь, реальность снова бьёт по голове, и ты опять в этом жутком сне, где нужно убегать от монстров, а ноги не слушаются.

В этом году я ушла из штата одного хорошего медиа, в котором писала на самые лайтовые темы. Чудесная редакция, одно из моих любимых медиа до сих пор. Но за пару лет работы там писать про розовых пони, когда рядом огромная система ест людей, стало невыносимо.

Я живу в эмиграции, но хочу оставить за собой возможность бывать в России, поэтому публичная эмигрантская жизнь мне противопоказана. В этом году я ушла на фриланс в независимую журналистику. Да, под псевдонимом, иногда вообще без имени, но я обрела голос и очень это ценю.

Читая новости, совсем не верится в реальность происходящего. Но я тёшу себя мыслью о том, что однажды смогу впечатлять этими байками детей и внуков. Они будут жить в свободное время, а после моих рассказов удивляться и не верить. Если говорить про более приземлённые итоги года, я съездила в настоящий отпуск — впервые за шесть лет. И не куда-нибудь, а в настоящий санаторий: с бабушками и электрофорезом (чего, честно говоря, желаю всем).

Олег Артюшенко: «В этом году решил побольше всего поменять»

Этот год я бы назвал годом несбывшихся ожиданий. Казалось, что в 2024-м все устали от политики, агрессии, конфликтов, а раз устали, значит, будут что-то менять. Но как-то нет, не получается. Я в этом году решил побольше всего поменять: работу (вот, начал сотрудничество с «Новой Вкладкой»), игровую приставку, в конце концов.

Но наступление Нового года не чувствуется: всё серое и не праздничное, торговые сети не лезут из кожи вон, чтобы украсить залы и завлечь покупателей, меньше ёлочных базаров, разговоров о том, как, где и с кем люди будут отмечать новогодний праздник, я вообще не слышу.

Да что уж там, похмелье стало тяжелее. В общем, не нравится, год — отстой. Желаю всем мира, свободы и лёгкой головы с утра.

Алеся Заславская: «Читаю дневники людей, которые жили сто лет назад»

Недавно сидели с парнем на кухне, болтали. У него тренькнул телефон, он посмотрел на экран и улыбнулся. А меня пронзило чувством: так странно, что он улыбается, ведь хороших новостей уже давно нет.

Действительно: не помню, когда в новостях появлялось что-то, что вызывало бы если не радость, то хотя бы любопытство, не приправленное горечью.

В микроличном смысле мой год был хорошим: путешествия, любовь, море, домашние животные и книжки, от которых не оторваться. Все живы-здоровы, и это уже большое достижение.

В глобальном смысле 2025-й, наверное, самый тяжёлый за последнее время. Войне уже почти четыре года — будь она ребёнком, уже бы вовсю ходила в садик. Интернет всё хуже, некоторые города изловчились жить практически без него. Давления во всех сферах всё больше. В театр — по паспортным данным. На «Госуслуги» — через шпионский MAX. О том, чтобы вести искренние разговоры, когда рядом на столе лежит телефон, и речи не идёт.

Продукты, одежда, бензин, стройматериалы и всевозможные услуги — от ремонта унитаза до маникюра — дорожают. Выросли налоги. Выросла стоимость проезда в общественном транспорте. Выросла коммуналка. Как шутил мой приятель: «Ну, хорошо хоть зарплата не выросла!»

Иногда листаю свои дневники десятилетней давности: новогодняя ёлка стоила полторы тысячи рублей, килограмм красной икры — тысяч пять, а билет в Стокгольм — десятку.

В России всё стало очень дорого — и тут я уже не о продуктах и такси. Дорого высказывать своё мнение. Дорого писать героям, используя личную страницу в соцсетях. Публиковать острый текст под своим именем — страсть как дорого. Кого из нас не трясло, когда утром прилетала новость об очередном аресте коллеги? Из-за вынужденной анонимности ты буквально теряешь себя — и для человека творческой профессии это дико тяжело. Но свобода-то важнее.

Чтобы не скатиться в окончательное уныние, я читаю дневники людей, которые жили сто лет назад. В 1937-м году граждане СССР жалуются на топливный кризис, отсутствие товаров, несправедливые аресты и предчувствие войны. То есть всё это уже было, и оно закончилось. Значит, есть надежда и у нас.