Люди с психиатрическими диагнозами — одна из самых уязвимых категорий россиян. Те из них, кто содержится в закрытых учреждениях, лишены многих прав и зачастую вынуждены жить в невыносимых условиях — это десятки тысяч человек. И всё же некоторые получают мировую известность как художники, но для того, чтобы это случилось, нужна долгая и самоотверженная работа. Журналист «Новой вкладки» Иван Козлов рассказывает, как россияне с ментальными особенностями, живущие в психоневрологических интернатах, психиатрических лечебницах или просто в изоляции, обретают творческую свободу — благодаря конкретным людям и организациям, но всё ещё вопреки системе в целом.
Картонный город
Мы пришли на экскурсию в пермский парк отдыха в долине реки Ивы, который обустраивает местный энтузиаст, а там обнаружился контактный зоопарк. Немногочисленные животные плохо пахнут и выглядят несчастными. Это всех удручает.
Больше других возмущён художник Алексей Сахнов. Он активно жестикулирует и машет руками в сторону клетки с ежом.
— Что? — переспрашивает его Таня. — Освободить ежа? Будем освобождать ежа?
Вообще говоря, это немного условная трактовка жестов Алексея. Сахнов не разговаривает, и со стороны трудно понять, что он имеет в виду. Общается он исключительно жестами — не стандартным языком жестов, а какой-то собственной жестовой системой, такой же загадочной, как и он сам. Родился Сахнов в 1976 году, с 1994 года живёт в Психоневрологическом интернате № 3 в Петергофе, который сейчас переименован в Дом социального обслуживания «Петергоф» — вот и всё, что о нём известно. Никто даже не знает, как он туда попал.
При таких исходных данных Алексей Сахнов имел все шансы остаться там в полной безвестности, но его судьба сложилась иначе. Осенью, например, мы провели ему экскурсии по Перми вместе с Надеждой Ишкиняевой и Таней Ч., потому что Алексей — большой художник, известный далеко за пределами Петергофа. Он работает со множеством материалов, но его визитная карточка — картонные домики разной величины.
В Перми у него планируется выставка в творческом пространстве «Тут», а пока что мы знакомим Алексея с городом: в его будущих работах, может быть, отразится местная архитектурная специфика. А может и не отразится.
Сопровождающие его Надежда Ишкиняева и Таня Ч. — художницы и кураторки из Санкт-Петербурга, каждая из которых в разное время имела опыт работы с людьми из психоневрологических интернатов. Ишкиняева начинала с проекта «Широта и долгота», созданного для поддержки художников из ПНИ, а затем работала руководителем студии ИЗО в петербургском Психоневрологическом интернате № 7. А Таня Ч. сейчас работает в арт-студии благотворительной организации «Перспективы», которая много лет сотрудничает с ПНИ № 3 в Петергофе.
С Алексеем Сахновым Таня Ч. познакомилась ещё в середине нулевых, когда её однокурсница прямо в общежитии Академии художеств сделала выставку работ Алексея, который тогда уже был плодовит, но ещё не знаменит. Выставка сопровождалась раздачей домиков. Сахнов мастерит картонные постройки настолько активно, что их буквально некуда девать. В первые годы его жизни в интернате это не было проблемой, потому что домики просто выбрасывали (да он и сам их уничтожал без сожаления), но со временем, когда Сахнов обрёл славу художника, выкидывать его творения стало жалко. Музеи их не берут, потому что мало кому нужны картонные объекты, занимающие кучу места и при этом требующие особых условий хранения, так что друзья Сахнова пытаются раздавать домики при первой возможности. Так и Таня сначала стала обладательницей домика, а затем познакомилась с его создателем и спустя некоторое время поучаствовала в создании его первой персональной выставки.
Надежде Ишкиняевой в «Широте и долготе» попался в руки видеоархив Алексея (тот обзавёлся камерой и без устали снимал всё подряд), из этого материала она сделала вполне успешный экспериментальный фильм о буднях человека, живущего в ПНИ, а с автором видео встретилась, когда стала сотрудничать с интернатом.
Ещё семь лет назад Сахнова с большим трудом отпускали даже в город. Но благодаря долгой методичной работе всё изменилось.
К сожалению, история Алексея Сахнова — скорее, исключительная. Вы не можете просто прийти в ближайший к вам интернат и взять на поруки какого-нибудь художника. Даже если руководство интерната окажется прогрессивным и готовым к практикам такого рода, вам придётся, во-первых, зайти не с улицы, а через НКО и их волонтёрские программы, а во-вторых, потратить много лет, чтобы наработать репутацию и стать «своим» — даже лучшие представители этой системы относятся к людям извне с настороженностью. «Перспективы», например, сотрудничают с интернатом № 3 уже больше тридцати лет.
Кроме того, ситуация в последние годы хоть и медленно, но менялась. Законопроект о распределённой опеке, который широко обсуждался несколько лет назад, в итоге был отклонён, но дискуссия вокруг него не прошла бесследно. Участие волонтёров стало для ПНИ (во всяком случае, столичных) хорошим способом показать, что они прогрессивно ориентированы: в некоторых интернатах действительно появился тренд на открытость, а отдельные их руководители стали охотнее общаться с представителями НКО. Ну и личный человеческий фактор никто не отменял: директора интерната № 3 Надежда и Таня считают «понимающим мужчиной».
Законопроект предлагал разделять опеку над недееспособными и ограниченно дееспособными людьми между разными опекунами — организациями и частными лицами, чтобы интересы человека мог защищать кто-то вне стен интерната.
«Наслаждаться жизнью и делать искусство»
Вехой, после которой Надежду и Таню в интернате стали принимать всерьёз и с уважением, оказалась поездка в Геленджик в 2024 году. Почему именно в Геленджик? Из-за ассоциативного мышления. Алексей активно строил прямоугольные картонные ванны, «наполняя» их прозрачной плёнкой. Художницы поняли, что это бассейны — то есть Сахнов хочет в воду и на курорт. В Геленджике была дружественная резиденция, кураторка которой давно хотела поработать с Алексеем — так всё и сложилось.
— Но всему этому предшествовала большая работа, — повторяет на всякий случай Надежда. — Нужно было ходить туда годами и демонстрировать всем, что ты точно не однодневка. Мы очень сильно в это вложились. Никто в интернате не понимал, зачем человека так надолго куда-то везти.
Это был не то чтобы прям прецедент — проживающих ПНИ и раньше возили в относительно длительные путешествия, но чаще всего конечными точками были какие-то адаптированные для них места или дружественные НКО. Геленджик стал авантюрой, после которой другие волонтёры и сотрудники НКО стали отправлять людей из ПНИ на разные фестивали и неформальные мероприятия.
Поездка Сахнова на море поначалу вызвала непонимание, потому что сотрудники интерната не могли взять в толк, за что ему перепали такие привилегии:
— Они удивлялись: «В смысле он едет на море?» или «Это не про социальную работу, вы же там будете просто наслаждаться жизнью и искусство делать!» Ну да. Мы и объясняли, что это художник, он делает искусство. И это сработало.
Легко предположить, что осторожность, с которой все отнеслись к восхождению звезды Сахнова, вызвана ещё и его яркой харизмой: брутальный и шумный Алексей («куряка и забияка», как его в шутку называют Надежда и Таня) слабо ассоциируется с привычными образами из социальной рекламы. Но по иронии судьбы он прославился, а персонал интерната со временем окончательно примирился с его «культовым» статусом:
— Когда мы с ним поехали в Пермь, всем уже было понятнее, что происходит и зачем, — констатирует Надежда.
Помимо прогулок по нескольким городским районам Перми осенью 2025 года они предприняли вылазку в деревню Кучино в Музей политических репрессий «Пермь-36», поскольку сочли, что в этой точке сходится всё, что близко Сахнову: и тема вынужденной изоляции, и минималистичные архитектурные формы.
В итоге Алексей создал в пространстве «Тут» в Пермской арт-резиденции огромную тотальную инсталляцию. Большинство его картонных домиков не сильно отличались от тех, что он возводил в интернате, кроме одного: Сахнов склеил из картона двухметровую лагерную вышку.
А ещё он обогатил свой «словарный запас»: после этой поездки в его арсенале появилось несколько новых жестов, значение которых пока точно не истолковано. С точки зрения арт-терапии это было бы интересным результатом, но такой цели не было.
— Мы не занимаемся арт-терапией, — говорит Надежда. — То, что мы делаем, называется кураторской и медиаторской работой с авторами. В нашей НКО помимо изобразительного искусства есть ещё занятия музыкой, керамикой. Всё это не направлено на лечение — это мастерские, где художники могут воплощать свои проекты.
Похожего принципа придерживается и другой герой этого текста, который говорит, что не занимается лечением в рамках творческих занятий — психиатр и коллекционер Владимир Гаврилов из Ярославля, который когда-то открыл миру Александра Лобанова.
Я рисованье
Александр Лобанов — вероятно, самый известный в мире русский художник-аутсайдер. Так называют авторов, которые работают за пределами официальной культуры, не имеют профильного образования и часто «исключены» из общества из-за ментальных особенностей или других жизненных обстоятельств. Лобанов родился в 1924 году в городе Мологе, ушедшем в 1940-м под воду при строительстве Рыбинского водохранилища, а умер в 2003-м в деревне Афонино под Ярославлем — в психиатрической больнице, в которой жил с 1953 года. Его работы хранятся в музеях Лозанны, Парижа и Кёльна, а также в частных коллекциях России и Европы.
В детстве Лобанов стал глухонемым после менингита, пытался учиться в спецшколе, но так и не смог адекватно взаимодействовать с окружающими и в 23 года поступил в психиатрическую больницу. На протяжении первых десятилетий он казался необучаемым и вёл ничем не примечательное существование.
— Долгие годы он протестовал против своего положения, — рассказывает психиатр Владимир Гаврилов. — Это как в ситуации пионерлагеря: сначала мы расстраиваемся, затем привыкаем, но как только мама навещает нас и затем уезжает, мы чувствуем себя чуть ли не брошенными, вновь тоскуем и плачем, демонстрируем явное неудовольствие. И вот он тоже кричал, не подпускал к себе врачей, укутывался в одеяло, отказывался от еды. И врачи посоветовали его матери, что навещать сына, наверное, не стоит.
Вероятно, мать Александра сообщила другим детям, что он умер, а в 1964 году ушла из жизни сама. И в последующие годы все родственники думали, что Александра нет в живых.
Тем временем протестные настроения Лобанова начали угасать. Примерно в пятьдесят лет он стал активно рисовать: сначала простые картинки с оружием, затем — более детальные и сложные работы с продуманными сюжетами.
Исследователи потом свяжут это с тем, что в военные годы кто-то обещал подарить Лобанову винтовку, но так и не подарил. По другой версии, он насмотрелся журналов охотничьих хозяйств, которые использовались в больнице в качестве туалетной бумаги. Помимо оружия, на многих картинах были подписи: одной из самых знаменитых и растиражированных стала фраза «Охотник стреляет лес».
О Лобанове мы, возможно, никогда бы не узнали, если бы не психиатр из больницы Афонино Владимир Шестаков. Он разглядел в художнике талант и обратился к тому, кто коллекционировал работы «психопатологической экспрессии»: в 1997 году ярославский психиатр Владимир Гаврилов как раз открывал в городе выставку своей коллекции «Арт-проект ИНЫЕ».
Гаврилов — врач-психиатр высшей категории, коллекционер с сорокалетним стажем — первым в России начал собирать и исследовать творчество сначала своих пациентов, а затем и других художников-самоучек, о которых узнавал от их поклонников или от своих коллег. Он стал заниматься этим ещё в восьмидесятых, и к 1997 году у него сформировалась большая коллекция аутсайдер-арта, которую он и решил представить миру в рамках проекта ИНЫЕ. Шестаков был приглашён к участию и привёз на неё новые работы Лобанова, которые успели включить в экспозицию в последний момент. Работы произвели фурор.
Встретившись с Гавриловым в Ярославле, мы посетили могилу художника. Александр похоронен среди почётных граждан, недалеко от входа, но могила неприметная, и сам я бы её не нашёл. На небольшом тёмно-сером камне выгравирована цитата из рисунков Лобанова «Ночь сны крылья» и одна из его фраз: «Я рисованье».
— В 1997 году, когда я сделал эту выставку, откликнулись и пришли его родственники, которые только тогда и узнали, что он всё это время был жив. Мы перезнакомились, начали сотрудничать и дружить. В позапрошлом году, когда мы отмечали столетний юбилей Лобанова, приехало человек двадцать его родственников, даже из Италии.
Только в 1999 году, когда Александр Лобанов уже стал известным художником, на первой персональной выставке в художественном музее Ярославля ему торжественно вручили паспорт, которого у него до сих пор не было. Спустя ещё четыре года он умер — с паспортом и, вероятно, с представлениями о том, что у него много поклонников, друзей, родных и близких.
Александр Лобанов стал «визитной карточкой» не только проекта Гаврилова ИНЫЕ, но и воплощением тех устремлений, которые психиатр проповедовал и популяризовал: смысл был не в том, чтобы найти в безвестности звезду и явить её миру, но в том, чтобы подарить человеку, запертому в психиатрической лечебнице, возможность для свободы творчества и дать ему ощутить максимальную полноту жизни.
Кто первым надел халат, тот и доктор
В 2003 году Гаврилов открыл при диспансерном отделении Ярославской областной психиатрической клинической больницы арт-терапевтический клуб социальной реабилитации «Изотерра». Посещать его могли не только пациенты больницы, но и люди извне, которые столкнулись с потребностью в психиатрической помощи и социальной поддержке. В клубе они пили чай, устраивали посиделки, общались, вели дискуссии и занимались творчеством. Конечный результат для Гаврилова не был важен — суть была в исцеляющем процессе творчества и тех эмоциях, которые люди переживают, когда пытаются что-то создать. В коллекцию ИНЫЕ при этом попадали только работы, интересные с точки зрения эстетики, а не симптоматики «психиатрического опыта».
Последние несколько лет «Изотерра» пребывает в спящем режиме: паблики в соцсетях ведутся, но в оффлайне клубу особо нечем похвастаться. Владимир Гаврилов рассказывает об этом без особой охоты, но и без драматизма — разве что с ностальгией. Видно, что он относится к этой ситуации как к довольно обыденному этапу развития проекта ИНЫЕ. Во-первых, из-за реорганизации помещение в диспансере, где проводились встречи «Изотерры» и куда мог прийти любой желающий, теперь находится в глубине больницы и стало менее доступным. Во-вторых, первые участники клуба более чем за четверть века его работы состарились, а то и ушли в мир иной. «Современные больные, вероятно, могут выбрать и другие формы реабилитации. Вполне нормальная динамика» — удовлетворённо рассуждает Гаврилов. Сам он теперь больше увлечён «кабинетной» работой: написанием текстов и статей, а также перепиской с художниками, выставочными залами и арт-терапевтическими центрами.
Он продолжает работать в Ярославле — в просторной квартире в конструктивистском доме, по которой охотно водит экскурсии, поскольку превратил её отчасти в галерею, отчасти в библиотеку с огромным собранием литературы, посвящённой ар-брюту, наивному и аутсайдерскому искусству.
Направление в изобразительном искусстве середины XX века. Понятие ар-брюта ввёл французский художник Жан Дюбюффе в 1945 году для обозначения собранной им коллекции картин, нарисованных душевнобольными, детьми, непрофессионалами и примитивистами.
Сопровождает подобную экскурсию импровизированная лекция о его коллекционном и выставочном опыте, о разных художниках, которую Гаврилов, кажется, готов прочесть в любой момент. Среди множества фотографий в процессе рассказа он показывает задокументированный перформанс 2011 года. На снимках обычная больничная палата с пациентами.
— Это врачи переоделись в больничные пижамы, а душевнобольные надели белые халаты, — поясняет Владимир. — Суть в том, что всё может поменяться: больные — выздороветь, а врачи, к сожалению, — заболеть. Грань непредсказуемая. Можно припомнить популярную шутку про психбольницу: кто первым надел халат, тот и доктор. Видимо, в период съёмки мне повезло.
В этом перформансе роль главного «профессора» досталась Андрею Цымбалу: представительские габариты, галстук и очки придавали ему учёной солидности. Цымбал — один из самых известных посетителей клуба «Изотерра». Сейчас ему 70. В своё время мужчину так сильно потрясли распад СССР и Чернобыльская катастрофа, что ему пришлось обратиться за помощью психиатров.
Поскольку Андрей жил в Ярославле и активно рисовал яркие мандалы и симметричные полотна эзотерически-автобиографического содержания, он попал в поле зрения Гаврилова и «Изотерры». Цымбал поучаствовал в десятках выставок, его работы попали в коллекции по всему миру, а в прошлом году в Екатеринбургском музее изобразительных искусств состоялась приуроченная к его юбилею персональная выставка.
Мандала (от санскр. «круг») — симметричный сакральный узор, символизирующий Вселенную и используемый в буддизме, индуизме и арт-терапии для медитации, концентрации и духовного развития.
«Знаете, я вот сидел и мне в голову пришли такие строки: я, наверно, ослепну от мира, в котором живу. Я начал думать, а что за мир. Воображаемый мир. Это моё дело. Если я смотрю на эти рисунки периодически, они облегчают мои страдания, переживания, мою неопределённость, дают жить, помогают жить», — говорил Цымбал в одном из интервью.
— Те, кто приходит в «Изотерру» — это художники с психиатрическим опытом, — поясняет Гаврилов. — Логотип клуба — улитка с крыльями. Больной, как улитка, неторопливо передвигается по социальной жизни, но крылья мечты и фантазий, несмотря на психиатрический опыт, у него есть. А для меня важен именно художественный опыт этих людей. Когда в клуб приходят люди, я их не расспрашиваю про диагнозы, в этом нет необходимости. Я вижу, конечно, навязчивости там, фобии, депрессии, но я всё равно не занимаюсь там лечением, я подбиваю их на аутотерапию с опорой на ресурсы творчества. Моя задача — сделать их уверенными в жизни. Рамки социального благополучия субъективны, и для наших больных тоже, но я учу их социальному поведению, максимально исключающему возможные бытовые конфликты. Хочется научить их жить уверенно, естественно и искренне.
Гаврилов, говоря об этом, вспоминает цитату французского художника Жана Дебюффе: «Искусство одинаково во всех случаях, и нет больше искусства душевнобольных, как нет искусства больных диспепсией или тех, у кого больные колени».
— Хотя биологические ограничения при этом, несомненно, есть — вздыхает врач. — Я вот ещё помню из детства, в советское время, мы ходили смотреть цирк лилипутов. А ведь это из той же серии, это порождает предвзятое отношение. Так что помимо удовольствия от общения с художниками-аутсайдерами врачу нужно заниматься проблематикой дестигматизации.
Кафкианский замок
Наверное, «дестигматизация» и есть самое подходящее слово, которое объединяет инициативы, подобные «Изотерре» или арт-студии «Перспектив», и нацеленные на снятие стигмы с проживающих ПНИ и людей с ментальными особенностями, и на попытки продемонстрировать, что они могут быть полноценными участниками и социальной, и художественной жизни.
В этом идейном русле работает одна из самых известных и крупных российских профильных некоммерческих организаций — «Аутсайдервиль», которая поддерживает людей с ментальными особенностями, оказавшимся в трудной жизненной ситуации.
— Постсоветская инерция в устройстве ПНИ по-прежнему сильна, — говорит руководительница «Аутсайдервиля» Ольга Фоминых, отвечая на вопрос о том, как им удаётся заходить в систему интернатов и работать с их жителями, — но с другой стороны, в конце девяностых действительно появилось окно возможностей: с возникновением разных благотворительных организаций и НКО многие интернаты им открылись.
Однако это оказалось палкой о двух концах: в условиях, когда базовая культура и этика добровольчества в пользу людей с ментальными особенностями ещё не оформилась, интернаты реагировали на внешний интерес непониманием, а организации не всегда могли внятно объяснить, что им, собственно, нужно. В какой-то мере эта ситуация сохранилась по сей день, поэтому важно находить общий язык с ПНИ, считает Ольга Фоминых.
В рамках проекта «АртЭкспедиция» сотрудники «Аутсайдервиля» объездили почти все федеральные округа и даже в отдалённых уголках России находили удивительные кейсы, когда и волонтёры, и сотрудники ПНИ использовали все свои возможности и ресурсы для плодотворной работы. На практике оказалось не так уж важно, где находится то или иное учреждение — в столицах или на окраине страны.
Достаточно вспомнить, что печально известный Дом социального обслуживания «Иверский», бывший ПНИ № 10, в котором в 2023 году умерли семь человек, расположен не где-нибудь, а в Петербурге. Тогда разразился огромный скандал: общественница и учредительница фонда помощи хосписам «Вера» Нюта Федермессер сообщила, что все умершие были сильно истощены, а причиной их смерти стал ненадлежащий уход. Это случилось в апреле, а в июле того же года Совфед принял поправки, упразднившие необходимость создания независимых служб защиты проживающих ПНИ. Федермессер их яростно критиковала.
По мнению Ольги Фоминых, так резко государственная машина отреагировала из-за неспособности как-то иначе отрефлексировать подобные вопиющие случаи. С другой стороны, ПНИ № 10, став в 2024 году домом соцобслуживания «Иверским», сильно изменился и стал принимать больше самых разных волонтёрских инициатив, выставок, конференций и круглых столов.
— Во взаимодействии с системой нужна ультразвуковая деликатность и умение иногда поступиться своими же этическими принципами ради результата — не каждый бы такое выдержал, — констатирует Ольга. — Сам по себе интернат — это огромный кафкианский замок, где в одном отделении может проводиться качественная полипрофессиональная работа, а в другом можно столкнуться с недопустимыми случаями, и несмотря на них, нужно выстраивать диалог, чтобы менять ситуацию, которая всё ещё оставляет желать лучшего.
Ольга говорит, что в России при ПНИ и психиатрических клиниках работает много художественных студий. Среди них есть те, что созданы скорее для галочки, но есть и отличные проекты. Например, в Зеленогорском интернате № 1 работает студия Виктора Чувашева, который открыл целую плеяду художественных имён (одним из её «брендов» стал художник Юра Зелёный, который всю жизнь провёл в инвалидной коляске из-за врождённого ДЦП). Есть Волосовский ПНИ, «звездой» которого когда-то стала Юлия Косульникова. Есть студия «Седьмая/7» при доме соцобслуживания «Сосновая поляна» в Санкт-Петербурге. Куратор Александр Иванов в арт-студии «Перспективы» устраивает арт-резиденции для особых художников, чтобы они могли выходить во внешний мир, презентовать себя и общаться друг с другом.
Список можно продолжать долго. Но подобная работа явно нуждается в масштабировании: её хватает для выявления интересных авторов и улучшения атмосферы в конкретных учреждениях, но не для глобальных изменений. Одних только ПНИ в России более шестисот. По данным Росстата и Минтруда за 2022 год, в психоневрологических интернатах живут более 157 тысяч россиян. Большинство из них признаны недееспособными и лишены всех прав. Выбраться из этой системы или хотя бы увеличить степень собственной свободы в ней почти невозможно, если за тебя не борются активисты, волонтёры и профильные организации.
«Жители интернатов находятся во власти одного или нескольких людей, которые могут делать с ними абсолютно что угодно. Я называю такую систему мясорубкой. Так жить тяжело, и это абсолютно неприемлемо для интеллектуально и физически беззащитного человека», — писала в мае 2025 года сотрудница «Перспектив» Екатерина Таранченко.
А ведь ПНИ — это только одна из организационных форм учреждений. Есть ещё, например, психиатрические больницы закрытого типа — именно в такой уже несколько десятилетий живёт герой одного из первых текстов «Новой вкладки», 75-летний Алекс Хаткевич, всемирно известный художник-аутсайдер, которого ещё в СССР приговорили к смертной казни непонятно за что и до сих пор отказываются смягчать условия содержания несмотря на наличие опекуна.
Благотворители уверены, что они могут понемногу менять ситуацию, действуя локально и поступательно. Именно поэтому, в частности, поездка Алексея Сахнова в Геленджик выглядит не излишеством и чудачеством, а полезным прецедентом.
«Доживём»
Та самая поездка на море, кстати, обернулась несколькими неожиданными результатами, хотя «ожидаемых» и не было — трудно было предсказать, к чему она вообще приведёт. Для Надежды Ишкиняевой и Тани Ч., например, было удивительно, что подход Сахнова к их поездке оказался артистически-буржуазным: когда он понял, что можно ездить на такси, то стал предпочитать его всем другим видам передвижения; море, в отличие от цивильных бассейнов, его совершенно не интересовало, а оказавшись в горах или где-то на природе, он негодовал и стремился вернуться в ресторанно-курортный комфорт.
— Мы почему-то по умолчанию навесили на него наши ценности, — говорит Таня, — дух свободы и всё такое прочее, а Лёша стремился, так сказать, к капиталистическим благам.
Творческий итог этой поездки тоже удивил всех. Беззаботное времяпрепровождение столкнулось с реальностью военного времени: она проявлялась то в новостях, то в нарушенных планах вроде невозможности покататься на катере из-за объявленного режима опасности.
— Мы оказались в резиденции, где всё супер-фэнси, мы гуляем, ходим в бассейн, — вспоминает Таня, — но меня не отпускало какое-то дереализующее апокалиптическое состояние.
В распоряжении Сахнова был большой участок земли, и все думали, что, развернувшись на открытом воздухе, он сделает из картона большой дом, но вместо этого Алексей возвёл подобие бункера и водрузил сверху триколор.
Обстановка последних четырёх лет сказалась не только на образах в творчестве конкретных авторов, но и на российских выставочных проектах, связанных с художниками-аутсайдерами — как ни странно, она их, скорее, простимулировала. После февраля 2022 года на них многие сфокусировались: например, «Седьмая/7» приняла участие в проекте «Русского музея», а в арт-центре «Пушкинская 10», где традиционно выставлялось разное радикальное искусство, состоялось сразу три инклюзивных выставки.
Можно предположить, что это происходит потому, что художники-аутсайдеры и проживающие в ПНИ — «безопасные» авторы, которые не фокусируются на повестке напрямую и не делают политических заявлений. Но Ольга Фоминых, которая тоже замечает всплеск интереса к аутсайдер-арту, считает, что здесь задействовано намного больше факторов:
— «Безопасными» я бы этих художников не назвала: они тонко чувствуют окружающее, что отражается в их работах. Не как злободневное высказывание или бунтарский жест — скорее, как вынужденная экспрессивная рефлексия. К сожалению, иногда из-за этого нам приходится прибегать к самоцензуре. Это можно, наверное, назвать малодушием, но, с другой стороны, задача «Аутсайдервиля» в первую очередь не противостоять современным реалиям, а сохранить наших авторов, их шанс на реализацию и благополучие.
По словам Ольги, множество работ, которые по дерзости содержания могут превзойти самые радикальные оппозиционные высказывания, создаётся резидентами «Аутсайдервиля» или уже есть в его коллекции. Но на стенах галерей или в интернете они в ближайшее время не появятся:
— Мы не избегаем острых углов и готовы идти на определённый риск, но всегда надо балансировать между внутренней честностью и сохранностью проекта.
Дискуссия в «Аутсайдервиле» разгорелась даже по поводу поздравительной новогодней открытки, которую в итоге всё-таки разместили в соцсетях. Основой для неё стала работа художника Дмитрия Ноги с изображением Кремля. На открытку добавили всего одно слово: «Доживём».
