Постоянно завоёвывать доверие героев, думать, как не навредить им своими публикациями, а ещё — слушать откровенно ненавистнические высказывания и сохранять при этом спокойствие — таковы будни многих журналистов в России в 2026 году. Ограничений, связанных с репрессивными законами, становится всё больше, а вариантов, как в таких условиях работать профессионально, всё меньше. Авторы «Новой вкладки» рассказали, с какими препятствиями они сталкиваются и как справляются с ними.
Анонимный автор: «Чуть ли не каждая тема требует какого-то геройства»
Однажды моя коллега-редактор была на стажировке в США: там она ездила по штату вместе с журналистами какого-то небольшого регионального СМИ и смотрела, как они работают. Потом рассказывала: вот журналистка работает над темой про дядьку, которому скинулись на строительство дома, потому что он — хороший человек. Во время работы та записывала слова героя на ноутбуке, а когда не успевала, останавливала беседу и просила повторить сказанное. Затем попрощалась и уже через несколько часов сдала материал.
Тогда из-за этой маленькой и незначительной сцены я вдруг понял, что в мире есть места, где журналистика — обычная работа, типа как у айтишника, психолога, бариста или токаря на заводе. Как-то даже позавидовал, потому что в России журналистам уже много лет таких благ испытывать не доводится: чуть ли не каждая тема требует какого-то геройства. То ты прячешься от обстрела, а потом смотришь на раскуроченные здания и машины, пока пишешь репортаж; то доказываешь полицейским, что не участвуешь в пикете, а просто рассказываешь о нём; то выслушиваешь пьяных военных, настроение которых меняется каждую минуту; то приезжаешь в полицию, чтобы узнать, куда пропал твой коллега, с которым ты даже не знаком.
Всё это, надо сказать, накладывает сильный отпечаток на личность. Например, я больше почти ничему не удивляюсь — ни экологической катастрофе в Туапсе, ни забою скота в Новосибирской области, ни блокировкам РКН, ни тому, что обо всём этом в эфире у Соловьёва рассказывает Виктория Боня. Теперь у меня ощущение, что я приобрёл какие-то квантовые свойства в этом мире: с одной стороны, я как мечущийся NPC в чьей-то больной симуляции, с другой — бессильный сторонний наблюдатель, смотрящий на неё через маленькое окошко.
Неигровой персонаж в видеоиграх и настольных ролевых играх, которым управляет компьютер или мастер, а не игрок.
Ещё этот фон развил во мне невыносимую паранойю. Надо сказать, что я не слишком опасаюсь очевидных проявлений войны вроде обстрелов и атак дронов (на это я насмотрелся), но довольно сильно боюсь того, что становится с людьми. Я переживаю, что при контакте с героем он вместо встречи в кофейне заведёт меня в ловушку к эфэсбэшникам; что рано утром в дверь стучат не сотрудники газовой службы, а силовики; что в незнакомой компании я недостаточно фильтрую базар. Умом я понимаю, что страх этот иррациональный и скорее накрученный, но вероятность, что интуиция не подведёт, ведь существует, да?
Ну и наконец, я не понимаю, что могу сделать с этим миром. В нормальной, не отравленной войной вселенной я бы ответил на этот вопрос просто: фиксировать реальность и рассказывать истории. Но сейчас многообразие действительности свелось к довольно простым, однотипным, повторяющимся ужасным событиям — что нового тут скажешь?
Но в России есть журналисты, которые находят, что сказать: хотя бы стараются не забивать хер на свою миссию — фиксировать реальность и рассказывать истории. Ах, как бы я хотел, чтобы можно было рассказать вам о дядьке, которому скинулись на дом, потому что он — хороший человек.
Иван Кайгородов: «Забота о героях всё чаще начинает конфликтовать с журналистскими стандартами»
В любых ограничениях обычно две проблемы: первая — собственно в самих ограничениях, а вторая — в том, что к ним очень быстро привыкаешь и начинаешь считать нормой.
Я обычно не работаю с принципиально острыми или супер-проблемными темами на грани нынешнего УК РФ, и многие мои сюжеты относительно лайтовые, но даже здесь ты уже на уровне автоматизма фильтруешь всё, что будет опубликовано относительно того или иного героя: не повлечёт ли это проблемы для него, не ухудшит ли его положение, не подставит ли, и так далее.
Заботиться о героях в принципе нормально, но, к сожалению, чем более расплывчато репрессивное законодательство, тем эта забота становится тотальнее и тем чаще начинает конфликтовать с журналистскими стандартами (которые, например, не предполагают особых согласований там, где на это нет запроса). Вот это, наверное, один из самых сложных моментов — пытаться балансировать между перестраховкой и соблюдением личных профессиональных рамок.
Олег Артюшенко: «Человек хочет решить проблему, но боится подняться над уровнем моря»
Не далее, чем в апреле я был в командировке в одном из регионов России. Писал текст о людях, пострадавших от войны, которым государство ничем не помогло. Эта командировка состоялась после более чем двух месяцев поисков подходящего героя. И нет, недовольных немало, просто люди предъявляли мне претензии, зачем я вообще к ним лезу. А лез я, потому что видел от этих людей комментарии в пабликах органов власти и чиновников: «всем плевать на нас» и «нас никто не хочет слушать». Я приходил и говорил: мне не плевать, я хочу вас выслушать, расскажите.
Человек хочет, чтобы его проблема решилась, но боится подняться над уровнем моря (моря страха, жалости к себе или ещё чего, я не понял до конца). То есть от журналиста они хотели, чтобы он написал, что творится несправедливость, рассчитывая, что эта публикация поможет проблему решить, но, мол, пишите, пожалуйста, не про меня. А как твоя проблема решится, дорогой? Даже адвокаты этих людей отказались общаться.
Чтобы вы понимали: из Ростовской, Тамбовской, Саратовской, Тверской, Ленинградской, Липецкой, Воронежской областей и Краснодарского края встретиться со мной не побоялся только один человек, одна женщина.
Анонимная авторка: «Во что всё это разовьётся дальше, я даже представлять не хочу»
Некоторые мои тексты не сложились, потому что все потенциальные герои безапелляционно меня послали, другие стопорятся из-за реальности, в которой приходится жить и работать оставшимся в России журналистам.
Например, однажды я приехала в командировку в станицу и провела на производстве целый день. Меня завели в цеха, показали рабочие процессы, познакомили с сотрудниками. Даже местные собаки, которые сперва встретили меня недовольным громким лаем, в итоге дали себя погладить. В общем, всё было хорошо, а рассуждения владельца производства о том, что нынче журналистов-фрилансеров спонсирует Сорос, я пропускала мимо ушей.
На второй день, когда мы готовились к посещению оставшихся цехов с фотографом, сотрудница офиса вдруг потребовала от меня ссылки на мои тексты. Буквально написала, что мы можем приехать только после того, как они «изучат» мои статьи.
И если в первый день я разговаривала с работниками цехов свободно, то на второй эта сотрудница офиса буквально следовала за мной по пятам. Мне особенно запомнился момент, когда один из собеседников упомянул, как ему звонили якобы украинские мошенники, и пытался затронуть тему войны, но моя сопровождающая тут же его одёрнула — довольно мягко, но настойчиво.
После возвращения мне пришлось ещё несколько раз созваниваться с владельцем производства, и по его ответам в телефонных разговорах было понятно, что он порой очень осторожно подбирает слова. Текст в итоге вышел, но получился многострадальным по куче причин, в том числе из-за вот этого настороженного отношения к журналистам.
Осторожность вообще теперь свойственна многим героям наших историй — даже анонимным. Мы со своей стороны делаем всё возможное, чтобы не навредить им, но это осложняет и тормозит работу над текстами. Во что всё это — человеческая осторожность, наши собственные ограничения — разовьётся дальше, я даже представлять не хочу. Но пока ещё можно писать, я продолжу это делать.
Мария Полесская: «Часто не можешь сказать даже друзьям в соцсетях, что этот текст написал ты»
С каждым текстом ты теперь проходишь несколько кругов ада, но и не без приятных моментов, конечно — иначе мы бы уже тут не работали.
Для меня этот цикл выглядит так. Сначала ты находишь тему и загораешься: кажется, что сейчас-то всё получится! И тут же начинаются навеянные нашей эпохой проблемы, которых в нормальных реалиях у журналистов нет.
Как мне представиться? Сразу сказать, что издание — иноагент или чуть позже? Это безопасно для меня или нет? Сразу работать под псевдонимом или всё-таки раскрыть героям свои настоящие имя и фамилию? На первой же стадии работы начинаются эти терзания и, что самое сложное, ты не можешь выбрать один подход и работать в нём, потому что каждый случай индивидуален и реалии постоянно меняются.
Общение с героями — одна из самых приятных частей работы, я люблю разговаривать с людьми. И это легко, но до первого триггера. Вот милейшая женщина, которая только что казалась очень эмпатичной, говорит, что «хохлов было бы лучше уничтожить». А у тебя часть родственников в Украине. Вот герой, которому ты сочувствуешь в его жизненных обстоятельствах, одобряет посадки оппозиционеров. А у тебя есть знакомые среди политзаключённых. Вот очередная героиня говорит, что иноагенты — предатели родины, а ты на этой Родине живёшь, да ещё продолжаешь работать в таких условиях. Конечно, профессионализм с годами помогает не вовлекаться в споры и просто спокойно слушать, но я совру, если скажу, что это не отражается на эмоциональном состоянии репортёра.
После интервью ты садишься писать текст и ещё семь раз отмеряешь, не навредит ли он твоему герою. То, что он навредит тебе, ты знаешь практически наверняка. Большинство наших авторов, к сожалению, работают с темами, которые имеют серьёзные риски: как физические, так и юридические.
И вот в конце концов текст выходит. В целом, журналистика такая профессия, что в ней тяжёлая работа обычно компенсировалась импактом (помощью людям в решении их проблем после огласки) и социальными поглаживаниями в адрес журналиста (не для тщеславия работаем, конечно, но это была вишенка на тортике твоей работы). Сейчас большинство из нас вынуждены публиковаться под псевдонимом. Часто не можешь сказать даже друзьям в соцсетях, что этот текст написал ты.
И вот текст выходит, и греет душу только то, что вы его читаете, это действительно приятно. А в остальном да, такая вот сейчас работа.
