«Я люблю Валю и Виталю»

В 2016 году в селе Дубровино Новосибирской области начали один за другим вспыхивать дома. Горели чаще всего те, что расположены недалеко от большого участка с двухэтажным домом, который принадлежит дачникам Виталию и Валентине Быковым. В 2007 году они взяли под опеку 21-летнего Ивана, парня с ментальной инвалидностью из местного ПНИ, работавшего у них в огороде за еду и кров. Спустя семь лет супруги отказались от подопечного, потому что тот стал пить. Журналистка Мария Семёнова специально для «Новой вкладки» выяснила, почему именно Ивана в селе считают поджигателем и почему пожары продолжаются уже почти десять лет.

Поздно вечером 9 апреля 2016 года Татьяне из Новосибирска позвонила её знакомая из села Дубровино: горел дом, где с весны до осени жил отец Татьяны 70-летний Пётр. На звонки дочери он не отвечал. В тот день пенсионер впервые приехал в дом с подругой из города — во сне они сгорели заживо.

— Сейчас я бы, наверное, какое-то заявление написала, пошла бы в прокуратуру, а тогда я была в таком состоянии… — рассказывает Татьяна.

Вернуться в Дубровино она решилась только через четыре года после трагедии, участок с остовом отцовского дома продала.

По официальной версии, пожар начался из-за непотушенной сигареты, но жители села считают его первым в череде поджогов, которые совершил Ваня ЛМ — 39-летний мужчина с ментальной инвалидностью, житель местного психоневрологического интерната.

«Худенький, маленький, страшненький»

ЛМ — это прозвище, которое прилипло к Ивану в подростковом возрасте. «Он маленьким сигареты любил только LM. На машине кто подъезжал к интернату — он выбегал и кричал: „LM есть?“», — объясняет Валентина Быкова, бывшая опекунша Ивана.

Ваня родился в Новосибирской области в Каргате — это город примерно в 250 километрах от Дубровино. В Дубровинском ПНИ он оказался в семь лет, в начале 90-х — по крайней мере, так помнит Юлия, которая работала там бухгалтером. Она — одна из пострадавших от поджогов.

Интернат — трёхэтажное здание недалеко от берега Оби — стоит почти на самой окраине села на возвышенности, его красную крышу видно издалека. В Дубровино живут около тысячи человек, летом людей больше: приезжают дачники. Многие местные работают в интернате, больше практически негде.

В начале нулевых дети из ПНИ гуляли по селу и за скромную плату, а то и просто за обед или сигареты помогали жителям: те предлагали им полоть грядки, рвать бурьян, колоть дрова. Сейчас это интернат для взрослых, но дубровинцы по-прежнему нанимают оттуда людей для работы по дому и в огороде.

На улице недалеко от ПНИ встречаю невысокого крепкого парня, которому может быть от 20 до 40 лет — возраст постояльцев интернатов сложно определить на глаз. Его зовут Женя. Он приветливо улыбается, обнажая золотые зубы, останавливается и отпускает ручки тачки, доверху нагруженной сорняками: «Привет! А я здесь помогаю».

Примерно при таких же обстоятельствах в 2001 году дубровинские дачники Виталий и Валентина познакомились с Иваном. Они говорят, что тогда ему было лет 11, но когда мы начинаем считать, оказывается, что 15, просто выглядел он гораздо младше. Самим супругам тогда было за 30.

— Кормили [в интернате] тогда неважно, детям было интересно что-нибудь вкусненькое поесть. И вот они скитались по дворам. Ребятишек принимали, особенно когда картошку надо было копать, — описывает Валентина.

Щуплого темноволосого Ваню она выделила среди остальных детей, потому что его было жалко:

— К нам бегали постарше два паренька, а тут приходит этот мальчик, совсем такой худенький, маленький, страшненький, потому что у него заячья губа и волчья пасть. Весь несчастненький, вечно плачет: потому что посадишь их грядку полоть, ребятишки постарше засунут его туда, где побольше травы — и вот он сядет и ревёт.

Валентина говорит, что за полгода до первой встречи с Ваней у неё умерла мама: «У меня была депрессия, рана на душе, и тут этот ребёнок. У меня мысли, что надо что-то сделать хорошее ради мамы».

Быковы жили в Новосибирске, там у них кафе и своя пекарня, в Дубровино они приезжали только на выходные — и каждый раз их встречал Ваня. Супруги рассказывают, что со временем стали считать мальчика членом семьи, а их сын Денис относился к Ване, как к брату.

«Настолько были великодушны»

В начале нулевых, вспоминает Валентина, Иван в интернате стал себя безобразно вести:

— И началось мучение: нам все звонят, жалуются, как будто мы родители. Нянек он изводил, материл. У нас он никогда себя не проявлял таким образом, и когда нам это всё рассказывали, мы никак не могли взять в толк.

По словам Валентины, они с мужем «настолько были великодушны», что на веранде оставляли ключ, чтобы Ваня в их отсутствие мог зайти в дом поесть. Там же он иногда и ночевал, следил за участком.

— Поначалу всё нормально было. Видел, как он за участочком ухаживал, всё было прополото, вскопано. А потом на него находит, то ли пить начинает. Дурит, одним словом, — вспоминает сосед Быковых Александр.

— Когда трезвый — идеальный парень, — говорит про Ивана Сергей Баженов, сосед из дома напротив. Ему Иван тоже помогал по хозяйству, рубил дрова. — Кормили, деньги давали, как кольщикам платят, и мы ему тоже платили, 2,5 [тысячи рублей], наверное, за машину. Не обижали. Придёт, иногда бесплатно ему картошки дам, лука, масла.

Однажды одна из сотрудниц интерната сказала Валентине, что Ваня отвратительно себя ведёт, и добавила: «Он, наверное, у вас весь погреб обнёс. Как от вас идёт — всегда с двухлитровой банкой варенья».

Иван это услышал и, как считает Валентина, обиделся на «доносчицу» — кинул ей под ноги петарду: «Вот тогда бы нам уже понять, что у него есть наклонность быть мстительным и не по-детски».

По её словам, директор интерната ещё тогда отговаривал приближать Ваню к семье и предлагал «нормального парня найти», но супруги решили, что справятся.

— Думали, запущенный ребёнок, никто с ним не занимался, а мы его натаскаем, и к деревенской жизни он будет вполне способен, будет получать пенсию, — объясняет Валентина.

«Зачем нам такой человек там нужен?»

В 2007 году семья взяла 21-летнего Ивана под опеку. Так как на тот момент он был признан недееспособным, опеку можно было оформить и после совершеннолетия. (Сейчас у Ивана ограниченная дееспособность).

В конце нулевых в России только начали появляться пилотные проекты по обучению будущих опекунов. В 2012 году открылась Школа приёмных родителей, но она была рассчитана только на желающих взять в семью ребёнка. Для тех же, кто брал взрослого недееспособного человека, обучение было не предусмотрено.

Как говорит Валентина, на оформление опеки они решились, потому что в интернате сменилось руководство, и новый директор поставил семье ультиматум: «Либо вы его забираете, либо я его сошлю, где Макар телят не пас».

По словам женщины, избавиться от парня в интернате хотели, потому что Иван у всех «уже в зубах навяз», так как пытался отстаивать свои права.

— Санитары-мужчины не могут ему поддать, потому что он орёт: «Я вас всех засажу!». Он уже грамотный, потому что здесь с нами общается: знает, что нельзя, что можно, слышит больше, чем положено. Сын Денис, если его кто-то пнёт, тоже за него заступится, потому что он столько лет с нами, как член семьи. Короче, вырастили на свою голову.

После оформления опеки ничего, кроме юридических аспектов, не изменилось. Быковы приезжали в Дубровино по выходным, а Иван жил в доме постоянно. В городе с семьёй он никогда не жил: в квартиру его брали только при необходимости: например, если надо было переночевать перед приёмом стоматолога.

— Зачем нам такой человек там нужен? У нас что, детей или внуков нет? — прямо объясняет Валентина.

По её словам, Иван выпивал, но первые годы мог держать себя в руках: «Пьянка — это у него врожденное. Мать беременная пила, потому он и родился такой изувеченный».

Тем не менее, супругов всегда ждал чистый дом: «Мы же не совсем дурные — свинью здесь держать», — поясняет Валентина.

— Я приезжаю: стол накрыт, тапочки на входе стоят, и Ваня суетится, ниже травы тише воды. И печку натопит, и баню, — вторит жене Виталий.

Со временем Быковы на своём участке обустроили для Ивана небольшой отдельный дом. Валентина вспоминает, как говорила своему подопечному: «Ваня, вот тебе дом, вот тебе отдельный участок, женись! Если ты не будешь пить, ты великолепно будет жить».

Но жить Иван предпочитал в доме с опекунами. «Ему здесь, понятно, гораздо удобнее, все холодильники — пожалуйста», — усмехается Валентина.

Дом, который они когда-то предоставили Ивану, Валентина и Виталий теперь называют стайкой. Объясняют, что когда тот отказался там жить, они поставили в помещении клетки с кроликами: «А так дом бревенчатый, с печкой, крыша новая металлическая, отдали 25 тысяч, её покрыли».

Возвращение в интернат

Со временем общаться с Иваном, по словам бывших опекунов, становилось всё сложнее.

— Вы знаете, сколько слёз было пролито! Сколько он ломал всего! У меня до сих пор стоят кастрюли, — Валентина уходит на кухню и возвращается с алюминиевой кастрюлей, ручки которой слегка погнуты. — Вот, он мог от злости взять согнуть. Если раньше он от обиды плакал, то потом у него начала проявляться агрессия: «Надо убивать! Да я вас всех!»

Быковы несколько раз пытались кодировать Ивана, но это не помогало.

— Уже врачи говорят: «Хватит бороться». Уже детине 30 с лишним лет. Последний раз закодировали, на следующий день он опять пьяный. Ну и всё, иди в интернат, — рассказывает Виталий Быков.

Они с женой отказались от опеки над Иваном примерно в 2014-2015 году, но до 2024 года то запрещали ему приходить, то меняли гнев на милость, и тогда тот оставался ночевать. А потом, вспоминает Виталий, «это пьянство достало»:

— Мы сказали: «Всё, не приходи больше, ты ничего не делаешь, только нам настроение портишь».

В те периоды, когда бывшие опекуны ему были не рады, Иван писал и до сих пор пишет супругам записки, просит снова принять его в семью. Одно такое послание односельчане нашли прилепленным к двери магазина, другое Иван оставил на пороге городской квартиры Быковых. От Дубровино до Новосибирска почти 80 километров, Иван ездит на попутках или «зайцем» в электричке. От села до станции — полчаса езды на автобусе.

«Валя, на тебя вся надежда, я тебя люблю, Виталю люблю, я за вас всех порву», — цитирует текст одной из записок Валентина. В искренность слов Ивана она не верит:

— Встречал он нас [на даче] без улыбок. Такое было ощущение, что мы к нему приехали в гости, и он ждёт не дождётся, когда останется полновластным хозяином.

«Я думала, ему будет жалко кроликов»

Виталий говорит, что пожары в селе начались после того, как Ивану пришлось вернуться в интернат. Первым в череде поджогов Быковы и другие жители Дубровино считают тот самый пожар в доме Петра в апреле 2016 года.

С Петром, говорят бывшие опекуны, Иван часто выпивал. Дочь погибшего Татьяна в это не верит: говорит, что пил отец немного, а с Иваном не общался. Сама она с Иваном никогда не разговаривала: «Мне было тяжеловато его понимать, и я его, честно сказать, побаиваюсь». Из-за ментальных особенностей и расщелины нёба у Ивана не совсем внятная речь: он проглатывает часть согласных.

Как потом расскажет Быковым сосед Андрей (сейчас он уже умер), в день пожара он выпивал вместе с Петром и его женщиной, когда на пороге появился Иван. Ему были не рады и прогнали. Валентина предполагает, что Иван обиделся и бросил сигарету в сено в соседской стайке с кроликами, не думая, что огонь перекинется на дом.

Когда начался пожар, она позвонила Ивану. По её словам, к горящему дому он прибежал пьяным. Но когда сосед Андрей предположил, что дом поджёг Иван, она сначала не поверила: «Я думала, ему жалко будет кроликов».

«Я вас сожгу»

В июле 2016 года в Дубровино сгорел второй дом: большой, двухэтажный, в паре минут ходьбы от дачи Быковых. Увидев ночью на соседней улице пламя, Валентина хотела сказать об этом Ивану, но дома его не оказалось: он вернулся позже, сказав, что «смотрел пожар».

Тем же летом в Дубровино сгорели баня, летняя кухня и ещё три дома. По данным МЧС, в августе в пожаре погиб 50-летний мужчина, однако никто из местных не смог вспомнить этот случай. При этом в сводке о пожаре, в котором погибли Пётр с подругой, ничего не говорится о жертвах, так что, возможно, произошла путаница и пожар с жертвами был один.

В сентябре 2016 года ночью сгорел дом Марии Левиной — соседки Быковых. Мария рассказала, что потом нашла на пепелище свои джинсы, а в них был завёрнут гель для душа: «В доме эти вещи лежали на веранде, она выгорела полностью — они должны были сгореть».

Мария обратилась в полицию, но реакции пришлось ждать несколько месяцев.

— В феврале мне позвонили, сказали, что освободился полицейский дознаватель. Мне стало очень смешно: «Пусть лопату с собой захватит». А как вы себе это представляете в феврале, когда сугробы под два метра?

Мария — парикмахер и живёт в Новосибирске, а в выходные приезжает на дачу в Дубровино. Сейчас на бывшем пепелище уже растёт газон. Мы с ней и мопсом по имени Жук сидим на просторной веранде её нового дома. Он — из газобетона, строить из дерева Мария побоялась.

Пожар в её старом доме был признан поджогом, но подозреваемых не нашлось, а потом у дела вышли сроки давности.

И Мария, и Валентина считают, что дом сжёг Иван из-за обиды. Года за два-три до пожара он поссорился с Владимиром, дядей Марии, который тогда жил летом на даче. Как потом выяснилось, тот первую неделю выпивал с Иваном, а в пятницу пить отказался, потому что на выходные должны были приехать родственники.

— Слышу крики, вопли. Вижу картину: лежит заломанный Вовка, на нём сверху сидит Иван и водку ему наливает, — рассказывает Мария Левина об увиденном на даче.

За полгода до пожара её мать жаловалась Быковым, что Иван кидает ей на участок бутылки из-под водки.

— Как только какая-то жалоба, он сразу: «Я вас сожгу», — говорит Валентина.

Сколько всего предполагаемых поджогов было в Дубровино, точно неизвестно. Местные говорят, что не меньше десяти. Владельцы семи домов, пострадавших от огня, с которыми удалось поговорить, считают случившееся поджогами.

Официальные цифры скромнее. Портал NGS.RU приводит данные отдела дознания МЧС по Мошковскому району за период с 2020-го по 2025 год: признаки поджога обнаружены в трёх случаях — два в 2024-м и один — в 2025-м. При этом заявлений от жителей села о пожарах было намного больше. Например, в 2024 году полицейские зарегистрировали семь таких сообщений. По двум из них были возбуждены уголовные дела о поджогах (чем они завершились, журналистам в областном МВД не сказали).

«Ну закрыли бы его, отправили на войну»

Подхожу к дому, где в 2016 году горела летняя кухня. Здесь живёт 54-летний Сергей Баженов, сосед Виталия. Во дворе громко лают две собаки, Руслан и Гранта, названная в честь российского автопрома. Навстречу выходит растерянный подвыпивший мужчина в красной футболке. Мы идём на кухню, где случился пожар, садимся за круглый стол у окна — на этом столе стояла искусственная ёлка, которая загорелась.

Сергей представляется как вольный художник, «пока безработный». Во время пожара он и его друг, с которым они отмечали Новый год, спали. Кухню от остального дома отделяет тяжёлая металлическая дверь — она была закрыта. Сергей считает, что это их с приятелем и спасло.

— Мы посидели хорошо, легли спать. Часа в четыре слышу: «Бу-бу-бу». Я сначала думал, Витька, друг, может, потерял чего. Выхожу на кухню — дым прёт, а тут Ванька стоит. Он: «Бу-бу-бу», а я ничего не пойму. Он пьяный вообще, никакой. Ёлка догорает, вокруг все чёрное, стёкла полопались, — вспоминает Сергей.

Увидев на кухне перевернувшуюся банку с бычками, он подумал, что это мог быть несчастный случай. Но со стола у стены исчезли пиво и коньяк.

Иван в поджоге не признался.

— Сначала говорит: «Да, это я». А потом: «Нет, это не я, я пришёл вас спасать, увидел, что ёлка горит». Хотя как она подожглась, если гирлянд не было? Под этим делом он любит чик-чик-чик, — Сергей прокручивает большим пальцем колесико виртуальной зажигалки.

За несколько месяцев до пожара Иван обиделся на Сергея за то, что тот не дал ему сигарет. Впрочем, в отличие от многих сельчан, Баженов не считает Ивана мстительным. Он уверен на 99%, что ёлку поджёг Иван, но избегает прямых обвинений. Обращаться к полицейским Сергей не стал, но возмущен их бездействием в связи с последними пожарами у соседей: в них, по мнению местных жителей, точно виноват Иван.

— Ну закрыли бы его, отправили на войну. Меси там, кого хочешь, поджигай врагов, — предлагает Сергей.

Пакет с документами

Стучу по деревянному забору пенсионерки Юлии, бывшей бухгалтерши интерната — она живёт на соседней улице, в пяти минутах ходьбы от Виталия и Валентины. На крыльце появляется пожилая женщина с короткой стрижкой. Мы не договаривались о встрече, и она впервые меня видит, но, ни о чём не спрашивая, машет рукой: «Заходи! Вот, за гайку потяни». Я берусь за проволоку, к концу которой примотана гайка, тяну на себя, и щеколда с внутренней стороны ворот поднимается вверх. Таким же нехитрым способом в марте 2024 года на участок мог зайти и Иван.

— Мы ездили в город к детям. Я осталась в городе, муж поехал домой, и мне соседка звонит: «Юля, а чего у вас баня дымит?», — рассказывает хозяйка дома. Соседи вызвали пожарных.

Юлия ведёт меня в баню, показывает на дверь в предбанник: раньше на ней висели пальто и шуба, их и подожгли. Баня уцелела, но вся закоптилась изнутри.

По словам Юлии, пожарный инспектор сначала сказал её мужу, что произошло короткое замыкание: «А я потом захожу в баню, а там на комоде пакетик. Разворачиваю, там документы: ксерокопия паспорта, ксерокопия СНИЛС, ещё какие-то».

Все документы были на имя Ивана. Юлия думает, что он решил зайти посидеть в баню, которая ещё не успела полностью остыть после растопки накануне, отдохнул, а потом поджёг её, забыв документы.

Экспертиза позже подтвердила, что это был поджог. Юлия рассказывает, что в целом у неё с Иваном были хорошие отношения, но за полгода до этого он обиделся на неё за то, что она не захотела купить у него кнопочный телефон.

«Я его за руку не ловила»

Дом Ольги находится далеко от остальных горевших в Дубровино построек. Хозяйка показывает две подпалины на крыльце рядом с входной дверью и ещё одну — на фасаде.

Этот дом семья Ольги сначала арендовала, а в августе 2024 года купила. Когда в том же месяце женщина ближе к вечеру приехала в село, то увидела, что стекло в окне выбито, туда засунута синтетическая тряпка, которая оплавилась, а стену рядом с дверью пытались поджечь в двух местах. Была переставлена пластиковая корзина у дома: судя по всему, кто-то встал на неё, чтобы выбить стекло.

Ольга позвонила в полицию, но участковый приехал уже под утро. Отпечатки пальцев, по её словам, не взяли:

— Сказали, что уже поздно, полсуток прошло. Да и я сонная была, не настояла. Они просто составили с моих слов заявление, сфотографировали что-то в темноте и через месяц прислали отказ в возбуждении уголовного дела, — рассказывает Ольга (постановление об отказе у неё не сохранилось).

О том, что в селе есть поджигатель, Ольга на момент покупки дома не знала. Уже после попытки поджога её жилища она написала в чат села, и там ей сразу ответили: «А, это ЛМ».

— Я с ним пересеклась по осени в магазине, — вспоминает Ольга. — Мне очень жалко бездомных, безденежных, я всегда таким людям помогаю. Он хотел купить себе бутылку пива, стоит, отсчитывает какие-то грошики свои. Я ему говорю: «Ты кушать хочешь?» И он прям расплакался: «Хочу!» Я ему взяла булочек, сосисок.

Свою доброту к человеку, который, возможно, пытался поджечь её дом, она объясняет просто: «Я его за руку не ловила». Ольга говорит, что «его лучше не обижать, потому что он потом будет мстить».

Сейчас вокруг её дома стоит крепкий металлический забор.

«С нами жить не надо»

В 2024 году загорелась та самая стайка на участке Быковых, бывших опекунов Ивана. Перед этим, рассказывает Виталий, Иван просил, чтобы его забрали из интерната:

— В очередной раз пьяный пришёл, ныл: «Возьми [меня] обратно». Когда он меня достал, я сказал: «В дом тебя больше не пускаем». И он остался в стайке, я думаю: «Хрен с ним». Потом соседи стучатся: «Горит!» Посмотрел, там всё полыхает. Думал, он сгорел вместе со стайкой.

Но Ивана там уже не было.

Быковы говорят, что пожарно-техническая экспертиза установила поджог в двух местах (по их словам, эти документы им не выдали). На участке от строения осталась только печка. Только после этого супруги заподозрили, что серийный поджигатель — их бывший подопечный. Остальные соседи винили Ивана и раньше.

Виталий и Валентина считают, что Иван поджёг стайку, чтобы его снова пустили в большой дом.

— Вот что ему здесь не жить? — недоумевает Виталий, показывая своё жилище. — Каминчик, печенька, холодильник огромный, пожалуйста. Вот это его комната была. Он захочет — вот здесь ляжет на эту кровать, захочет — на нашу кровать.

Сейчас Валентина категорично заявляет, что Иван никогда их не любил. Она считает, что тот претендовал на жизнь, которой не был достоин:

— Как он орал, когда напьётся: «Да вы за счёт нас, таких, живёте! Вы ни хрена делать не хотите!». Он не понимал, что мы работаем, и поэтому он здесь так живёт, что мы кормим его, возим мясо, а от того, что ты прополешь грядки — на это не проживешь. Ему кажется, что он достоин жизни вот такой, как мы живём. Как он сказал: «Иди сама и живи в интернате. Или сына своего туда отдай».

Женщина вспоминает, как перестала пускать Ивана в дом, пытаясь убедить его, что он уже взрослый: «Тебе дом предоставили — ты его сжёг. А с нами жить не надо, мы уже старики, нам уже неудобно, что с нами живёт человек, который выпьет и развалится [на кровати]. Для чего мне это нужно, Ваня? Я что, родила тебя? Я обязана нести свой крест до гробовой доски, что ли? Я вырастила тебя, я тебя на сале подняла, ты посмотри, какой ты здоровый стал только благодаря тому, что я тебя кормила».

Ивана в округе не любят не только пострадавшие от поджогов.

— Пьёт, деньги ворует и пожар делает. Он такой гадостник, пакостник, — говорит тот самый постоялец интерната Женя, которого я встречаю на улице с тачкой, полной сорняков.
Поговорить с самим Иваном не удалось. В Дубровинском ПНИ, где он числился постояльцем, на момент моего приезда в село его не было: охранник сказал, что он свободный человек.
Спрашиваю об Иване в соседнем селе Успенка, где он жил какое-то время в интернате.

— Знаем такого. Он может поджечь что-нибудь. Его отправили в Дубровино, а он оттуда убежал. Плохо себя вёл. Больных обижал, — рассказывает голубоглазый Владимир. Он едет по Успенке на стареньком велосипеде и останавливается, чтобы поговорить со мной. Владимир живёт в Успенском интернате, но большую часть времени, по его словам, проводит в поле — пасёт коров.

— Я там и ночую, и дежурю. Предложили, я согласился. А что, в интернате кричат, мне неохота слушать крики. Мне там спокойно, там у меня и собака, и кошки, — объясняет Владимир.

Не успеваю спросить, есть ли у него зарплата. Весной 2025 года местные СМИ писали, что на базе Успенского интерната открыто отделение сопровождаемого проживания: шесть постояльцев ПНИ трудоустроены как рабочие и уборщики и получают от 4-х до 35 тысяч рублей в зависимости от ставки и нагрузки.

Во многих ПНИ такую работу не оплачивают. Юрист проекта «Регион заботы» Александр Гаганов говорил «Известиям», что в интернатах часто присутствует трудовая эксплуатация: «Классикой жанра является мытьё полов „за конфетку“ или „сигаретку“». Это не трудотерапия, которая помогает постояльцам ПНИ социализироваться, а простой физический труд, компенсирующий нехватку персонала.

Пятьдесят на пятьдесят

Последний пожар в Дубровино был в июле 2025 года — горел дом Александра, у которого в 2016 году от огня пострадала летняя кухня. Мужчина рассказывает, что приехал скосить борщевик, а через пару дней случился пожар.

Виталий Быков вспоминает, что ещё до того, как увидел пламя, заметил на улице Ивана:

— В рощу убежал и сидит смотрит. Поймали его, он сначала: «Не я, не я», а потом признался. А в пакете у него сухая кора.

Признание Ивана записали на диктофон (аудиозапись есть в распоряжении редакции). Большинство слов приходится угадывать, чётко слышно только «кора» в невнятной фразе, которой он отвечает на вопрос: «Рассказывай, как поджёг дом».

— Зачем поджёг?
— Скучно было.

В конце записи Иван рыдает и говорит: «Я люблю Валю и Виталю». Его забрали полицейские.

— Якобы повезли в Мошково на допрос, а мы звонили в дежурную часть — его туда не доставляли. Никто не хочет им заниматься, он ходит, гуляет неизвестно где. А если дети? — недоумевает Ольга с другого конца села, у которой пытались поджечь дом.

На эту же беспризорность Ивана жаловался журналистам и его бывший опекун Виталий: «Полиция говорит, что им должен заниматься интернат, потому что у него 50% недееспособности. А директор интерната говорит, что должна заниматься полиция, потому что у него 50% дееспособности».

По словам владельца сгоревшего дома Александра, в полиции ему так и сказали, что арестовать Ивана не смогут.

По словам Виталия Быкова, Иван теперь «изолирован в спецучреждении» (так сказали в полиции), а уголовное дело о поджоге стайки бывших опекунов слушается в суде. На сайте Мошковского районного суда мы нашли одно дело по статье о поджоге. Оно было передано в суд в январе 2026 года. Однако все данные по делу скрыты, фамилии обвиняемого там нет.

Виталий переслал голосовое сообщение, полученное от Ивана ещё до того, как его изолировали. Судя по фоновым звукам, оно было записано где-то на вокзале:

«По-любому я найму адвокатов, юристов. Всю жизнь мне поломал. Он сядет, Быков. Мне всю жизнь поломали, вообще всю поломали, почти всё забрали у меня. Вообще нелюди. Я выложу в интернет, найду журналистов. Вы сядете, люди. По-любому я найду выход».